Этимология термина пруссы первые упоминания о пруссии

Пруссы - балтоязычный народ, в IX-XVIII веках населявший территорию нынешней Калининградской области России и Варминско-Мазурского воеводства Польши. К XIII веку ареал расселения пруссов на западе был ограничен нижним течением Вислы, а на севере - линией водораздела Преголи и Немана. В настоящее время потомками древних пруссов себя считают около 1 миллиона человек, проживающих главным образом в Германии.
Происхождение
В культурном отношении пруссы, как прямые потомки носителей т. н. культуры шнуровой керамики (III-II тыс. до н. э.), были наиболее близки древним куршам. Первые упоминания о пруссах встречаются в хрониках IX в., однако прусская народность начала складываться уже в V-VI в., в условиях "Великого переселения народов". Образование прусского этноса происходило на основе культуры южных эстиев, а закончился этот процесс примерно к XI в.

По свидетельству польского хрониста французского происхождения Галла Анонима (XI-XII в.), во времена Карла Великого, "когда Саксония была по отношению к нему мятежна и не принимала ярма его власти", часть населения Саксонии переправилась на кораблях в будущую Пруссию и, заняв эту область, дала ей имя "Пруссия". По замечанию некоторых исследователей, самоназвание страны пруссов (Пруса ) созвучно древнему имени страны фризов (Фруза ); вероятно, как раз не пожелавшие отступиться от язычества фризы, будучи главными союзниками "мятежных" саксов, и принесли на территорию Погезании, Помезании и Вармии прототип самоназвания древних пруссов.
Язык
Прусский язык относился к западнобалтской подгруппе индоевропейских языков и был более всего близок куршскому, земгальскому и ятвяжскому языкам. Памятников своей гипотетической письменности пруссы не оставили, а поэтому судить о их языке можно только по косвенным, в основном немецким источникам (два очень ограниченные по объёму словаря и столько же переводов Катехизиса). К сожалению, большинство из них составлены уже после немецкой колонизации Пруссии, поэтому отражённый в них прусский язык сильно засорён немецкими заимствованиями. Некоторое представление о прусском языке дает и довоенная топонимика бывшей Восточной Пруссии.
Территориальная организация
Прусская народность состояла из 9 племён (кланов), каждое из которых проживало в своей области, или "земле". Этими областями были: на севере - Самбия и Надровия (ныне - территория Калининградской области), в центральной части края - Натангия, Вармия и Бартия (Польша и Калининградская область), а на юге - Погезания, Помезания, Сассия и Галиндия (Польша). Каждая земля делилась на несколько т. н. "полей" (пулкэ / полкэ ), а каждое "поле" (территория проживания отдельного рода) - на несколько сельских общин.

Центром прусского поля (эту территориальную единицу условно можно именовать и "волосткой",- если в данном случае позволительно ссылаться на литовскую аналогию XIV в.) было укреплённое городище. Одним из таких городищ было *Тувангстэ , над которым с Х или ХI в. возвышалась деревянная крепость по имени *Вангстэпиле . На её месте в 1255 г. как замок крестоносцев был основан Кёнигсберг (ныне - Калининград).

Прусская сельская община, которую возглавлял старейшина, состояла обычно из одного крупного села (каймс /каймис ) и нескольких мелких поселений (ед. число вайсис ,- ср. с русским весь ).

К ХIII в. общая численность прусской народности достигала 200-250 тысяч человек, а общая площадь прусских земель - 40-45 тыс. км.
Общественная организация
По сравнению с соседними польскими землями общественная организация пруссов была весьма примитивна. Городов у них не было даже к XIII в. (не знали они и каменного зодчества). Однако процесс расслоения прусского общества завершился задолго до немецкого нашествия.

В XI-XIII вв. прусское общество составляли следующие классы: жречество, знать, "свободные люди" (то есть купцы, свободные крестьяне и свободные ремесленники) и "рабы" (все зависимые люди). Служивая знать состояла из зажиточных владельцев укреплённых усадеб. Представителей верхушки этого класса в российской исторической традиции называют "князьями", а в европейской - "королями". По-прусски же их называли "кунигсами" (ед. число кунигс или (на "помезанском наречии") конагис ), а "простых" витязей - "витингсами" либо "витингисами".

Кунигсы были инициаторами грабительских набегов на Польшу. Известно, что для таких набегов прусские дружины объединялись под началом одного наиболее уважаемого кунигса, однако вопрос существования у пруссов единого государства в Х-ХIII в. остаётся открытым.

Прусское общество было патриархальным. Абсолютным главой семьи являлся мужчина. Жёнами пруссов нередко становились захваченные во время набегов на Польшу женщины. Наследование шло только по мужской линии.
Материальная культура
Хотя земли пруссов были богаты дичью (леса покрывали до 75 % территории прусских земель), основным занятием пруссов было земледелие. Пруссы выращивали рожь, ячмень, овёс, лён. Занимались они также скотоводством и рыболовством. Разводили прежде всего лошадей (конина употреблялась в пищу), крупный рогатый скот и свиней. Охота, не будучи основным средством к существованию, всё же играла важную роль в жизни пруссов.

Кроме сельского хозяйства пруссам были известны и ремёсла. Они знали металлургию железа и бронзы, их кузнецы изготовляли разное оружие и кольчуги. Важными отраслями ремесла были ткацкое и гончарное дело, а также обработка дерева. Однако ремесло так и не успело отделиться от сельского хозяйства, поэтому уровень развития материальной культуры пруссов уступал уровню развития материальной культуры западных их соседей. То, что пруссы не изготовляли сами, они покупали (а иногда и захватывали) у своих соседей. В XI-XIII в. Пруссию посещали купцы из Швеции и Дании. Пруссы у них покупали оружие, соль, металлы. В обмен расплачивались янтарём, мехами, собственными изделиями из металла. Земли пруссов посещали также купцы из Новгорода и Киева, и наоборот - купцы пруссов часто бывали на Руси, о чём свидетельствует, например, то, что в Новгороде существовала "Прусская улица" (впервые упоминается в 1185 г.).
Религия
Вплоть до немецкой колонизации пруссы оставались язычниками. Они верили в загробную жизнь, в частности в реинкарнацию. Тела умерших сжигались (при этом не должно было остаться ни косточки), огню предавалось и всё то, что могло пригодиться покойному в загробной жизни (предметы обихода, украшения, оружие). Самым важным (но не самым почитаемым) божеством пруссов был "бог неба и земли" Укапирмс (другое его имя было Дэйвс , то есть просто "бог", - ср. с литовским Dievas - "бог"). За ним шли божество света, магии, войны и всех вод Потримпс, или Свайкстикс, "бог молнии и дождя" Пэркунис и, наконец, "бог смерти и подземного мира" Патолс. Последний пруссами воображался как дряхлый старец, Пэркунис (идентичен литовскому Пяркунасу, русскому Перуну, латышскому Пэрконсу) - как мужчина средних лет, Потримпс - как безбородый юноша, а сам Дэйвс - скорее всего как малолетний мальчик (судя по литовской аналогии). "Ниже" Потримпса, Пэркуниса и Патолса (своеобразных ипостасей или эманаций Укапирмса) в прусском пантеоне располагались различные "демоны" и духи.

Местом отправления религиозного культа были для пруссов священные рощи. Самой главной из них была роща по имени *Рамава , расположена в районе впадения реки Лавы в реку Преголю, неподалёку от посёлка Знаменска в нынешней Калининградской области. Центром Рамавы был вековой дуб (дуб у пруссов считался священным деревом), перед которым постоянно поддерживался священный огонь. Позднее на месте Рамавы располагался хутор Оппен (ныне это территория Зоринского сельсовета Гвардейского р.).

Несколько раз в году представители всех прусских кланов и родов собирались в Рамаве для ритуала жертвоприношения. Во время этих празднеств жрецы и витингсы также обсуждали наиболее важные вопросы, касающиеся жизни всех пруссов.
Первые попытки христианизации
Католическая Европа не раз предпринимала попытки христианизации пруссов, особенно после принятия Польшей христианства в 966 г. Самой известной попыткой такого рода стала миссия монаха бенедиктинца, епископа пражского Адальберта (до миропомазания именовался Войтехом). В преддверии 1000 г., с которым в тогдашней Европе многие связывали "второе пришествие Христа" и "страшный суд", Адальберт решил совершить миссийное путешествие в Пруссию. В 997 г. он прибыл в тогда еще кашубский Гданьск; взяв там в попутчики двоих монахов, он отправился на лодке в Пруссию и вскоре высадился на берег в районе Самбийского полуострова. В землях пруссов Адальберт провёл лишь 10 дней. Сначала пруссы, приняв Адальберта за торговца, его встретили дружелюбно, но, поняв, что он пытается им проповедовать, стали прогонять прочь. Учитывая, что Адальберт прибыл со стороны Польши, являвшейся тогда главным врагом пруссов, нетрудно понять, почему пруссы посоветовали Адальберту "убираться туда, откуда [он] пришёл". В конце концов монах случайно забрёл в священную рощу пруссов, которые восприняли это как богохульство. За свою роковую ошибку Адальберт был заколот копьём. Это произошло в ночь на 23 апреля 997 г. рядом с нынешнем посёлком Береговое (Калининградская обл., неподалёку от г. Приморск). Тело погибшего миссионера выкупил великий князь польский Болеслав I Храбрый.

Несмотря на неудачу миссии Адальберта, попытки христианизации пруссов не прекратились. В 1008 г. в Пруссию отправился миссийный архиепископ Бруно Кверфуртский (при этом он избрал довольно окружной путь,- через Киев, где встречался с Владимиром Святославичем и проповедовал среди печенегов). Как и Адальберт, Бруно был убит пруссами. Это произошло 14 февраля 1009 г. на тогдашней прусско-литовской границе (скорее всего - на северо-восточной окраине нынешней Калининградской обл.).
Исчезновение прусской народности
В XIII в. под предлогом христианизации пруссов их земли завоевал Тевтонский орден. Первые отряды рыцарей этого ордена появились в Пруссии в 1230 г.,- уже после того, как Папа Римский в 1218 г. издал буллу, приравнивающую крестовый поход в Пруссию к крестовым походам в Палестину.

Покорённые пруссы насильственно обращались в христианство; любые проявления прусской религии подвергались жесточайшим преследованиям (кстати, уже в наше время религия древних пруссов послужила основой творчества группы "чёрного симфонического металла" Tvangeste). Начался процесс заселения прусских земель немецкими колонистами, которые селились около основанных рыцарями замков. Эти замки и возникшие под их защитой города послужили главными опорными пунктами германизации коренного населения. Племенная знать на язык завоевателей перешла примерно к исходу XIV в., но сельское население еще долго оставалось этнически прусским (за исключением северных и южных областей будущей Восточной Пруссии,- в XV-XVI в. крестьянство Надровии, Самбии, северной Натангии и северной Бартии подверглось почти сплошной литуанизации, а крестьянство Галиндии, Сассии, южной Вармии и южной Бартии - такой же полонизации со стороны массово проникавших на территорию Пруссии литовских и польских мигрантов).

Из смешения лингвистически прусского, литовского и частично польского населения Восточной Пруссии с немецкоязычными колонистами к началу ХХ в. сложилась особая субэтническая группа - немцы-пруссаки, а временем окончательного исчезновения прусской народности условно можно считать 1709-1711 г., когда от голода и эпидемии чумы погибло около половины населения древнепрусских земель, включая последних носителей прусского языка.
Восприятие прусского прошлого Калининградской области ее нынешним населением
После II мировой войны в Калининградской обл. проводились многочисленные раскопки прусских археологических памятников, но их результаты публиковались практически лишь в научной литературе, а популярные издания были исключительной редкостью. Информация, к которой простые жители Калининградской обл. имели доступ, была крайне скупа. В путеводителях говорилось о том, что до немецкой колонизации на этой земле жили "славянские племена пруссов", и что их земля была "варварски разграблена немцами" (тезис о славянском происхождении пруссов был провозглашён Сталиным на тегеранской конференции; при жизни диктатора этот тезис под сомнение не ставился, но уже в середине 1950-х годов советские историки признали балтское происхождение пруссов). Таким образом, аннексия северной части Восточной Пруссии Российской СФСР представлялась как акт исторической справедливости. Но хотя образ пруссов трактовался довольно положительно, интерес простых граждан СССР к истории прусского этноса не приветствовался, как и вообще интерес к довоенной истории Калининградской области.

Древняя история края перестала быть табу только после 1991 г.; сейчас её популяризацией занимается главным образом калининградский клуб исторических реконструкций и военной истории "Балтийский ворон", организующий реконструкции боёв пруссов с тевтонскими рыцарями.
Использованная литература
К. К. Лавринович, "Орден крестоносцев в Пруссии" (Калининград, 1991)
Губин А. Б., Строкин В. Н., "Очерки истории Кёнигсберга" (Калининград, Калининградское книжное издательство, 1991)
Э. Лависсъ, "Очерки по исторiи Пруссiи" (Москва, Изданиие М. и С. Сабашниковых, 1915)
Г. В. Кретинин, В. Н. Брюшинкин, В. И. Гальцов и др., "Очерки истории Восточной Пруссии" (Калининград, изд. "Янтарный сказ", 2002)
Костяшов Ю., Маттес Э., "Изгнание прусского духа. Запрещённое воспоминание." (Калининград, Изд-во КГУ, 2003, Балтийские племена и народы

1. Конспект лекций по истории южных и западных славян в средние века и новое время

   Лекция >> История

   ... Тевтонским орденом. Владения Тевтонского ордена простирались от Вислы до ... королевства. Венгерское завоевание прервало процесс... Словении начались сдвиги в хозяйстве и общественных отношениях . Хорватия в VII-XIV ... Пруссии . В результате разделов Пруссия захватила...

2. История России от древнейших времен до начала XX века

   Реферат >> История

   Германских рыцарей - Тевтонский . Однако, не... хозяйстве . Первый путь - "прусского" типа (характерный для Пруссии ... до - и раннекапиталистическнми общественными ... свержение самодержавия и завоевание демократических свобод, ... гармонизации общественных отношений в...

3. История России с древнейших времен до конца XX века

   Реферат >> История

   В Прибалтике появились рыцари Тевтонского ордена, а... Австрии и Пруссии Турция... завоеваний ... экономики и общественных отношений в рамках... отношения сохранились до 1917 г. Всероссийский рынок- экономическая система, сложившаяся в результате специализации хозяйств ...

4. Пруссы

   Реферат >> История

   Культурном отношении пруссы предположительно... завоевание орденом юго-западной земли пруссов ; 1249 г., 29 сентября - победа пруссов ... общественная организация пруссов ... пруссов . Кроме сельского хозяйства пруссам ... боёв пруссов с тевтонскими рыцарями. ... Пруссии до ...

5. Ответы на вопросы по истории России

   Шпаргалка >> История

   Палестины) Тевтонский орден, поголовно истребил племена пруссов , а... феодальной системы хозяйства . Но до отмены... идеи русских просветителей характеризовали общественные отношения во второй половине XVIII ... > Россия признавала все завоевания Наполеона; > Россия...

Версия 81649590 страницы "Пруссы" не существует.

Напишите отзыв о статье "Пруссы"

Отрывок, характеризующий Пруссы

Когда Пьер, обежав дворами и переулками, вышел назад с своей ношей к саду Грузинского, на углу Поварской, он в первую минуту не узнал того места, с которого он пошел за ребенком: так оно было загромождено народом и вытащенными из домов пожитками. Кроме русских семей с своим добром, спасавшихся здесь от пожара, тут же было и несколько французских солдат в различных одеяниях. Пьер не обратил на них внимания. Он спешил найти семейство чиновника, с тем чтобы отдать дочь матери и идти опять спасать еще кого то. Пьеру казалось, что ему что то еще многое и поскорее нужно сделать. Разгоревшись от жара и беготни, Пьер в эту минуту еще сильнее, чем прежде, испытывал то чувство молодости, оживления и решительности, которое охватило его в то время, как он побежал спасать ребенка. Девочка затихла теперь и, держась ручонками за кафтан Пьера, сидела на его руке и, как дикий зверек, оглядывалась вокруг себя. Пьер изредка поглядывал на нее и слегка улыбался. Ему казалось, что он видел что то трогательно невинное и ангельское в этом испуганном и болезненном личике.
На прежнем месте ни чиновника, ни его жены уже не было. Пьер быстрыми шагами ходил между народом, оглядывая разные лица, попадавшиеся ему. Невольно он заметил грузинское или армянское семейство, состоявшее из красивого, с восточным типом лица, очень старого человека, одетого в новый крытый тулуп и новые сапоги, старухи такого же типа и молодой женщины. Очень молодая женщина эта показалась Пьеру совершенством восточной красоты, с ее резкими, дугами очерченными черными бровями и длинным, необыкновенно нежно румяным и красивым лицом без всякого выражения. Среди раскиданных пожитков, в толпе на площади, она, в своем богатом атласном салопе и ярко лиловом платке, накрывавшем ее голову, напоминала нежное тепличное растение, выброшенное на снег. Она сидела на узлах несколько позади старухи и неподвижно большими черными продолговатыми, с длинными ресницами, глазами смотрела в землю. Видимо, она знала свою красоту и боялась за нее. Лицо это поразило Пьера, и он, в своей поспешности, проходя вдоль забора, несколько раз оглянулся на нее. Дойдя до забора и все таки не найдя тех, кого ему было нужно, Пьер остановился, оглядываясь.
Фигура Пьера с ребенком на руках теперь была еще более замечательна, чем прежде, и около него собралось несколько человек русских мужчин и женщин.
- Или потерял кого, милый человек? Сами вы из благородных, что ли? Чей ребенок то? - спрашивали у него.
Пьер отвечал, что ребенок принадлежал женщине и черном салопе, которая сидела с детьми на этом месте, и спрашивал, не знает ли кто ее и куда она перешла.
- Ведь это Анферовы должны быть, - сказал старый дьякон, обращаясь к рябой бабе. - Господи помилуй, господи помилуй, - прибавил он привычным басом.
- Где Анферовы! - сказала баба. - Анферовы еще с утра уехали. А это либо Марьи Николавны, либо Ивановы.
- Он говорит - женщина, а Марья Николавна - барыня, - сказал дворовый человек.
- Да вы знаете ее, зубы длинные, худая, - говорил Пьер.
- И есть Марья Николавна. Они ушли в сад, как тут волки то эти налетели, - сказала баба, указывая на французских солдат.
- О, господи помилуй, - прибавил опять дьякон.
- Вы пройдите вот туда то, они там. Она и есть. Все убивалась, плакала, - сказала опять баба. - Она и есть. Вот сюда то.
Но Пьер не слушал бабу. Он уже несколько секунд, не спуская глаз, смотрел на то, что делалось в нескольких шагах от него. Он смотрел на армянское семейство и двух французских солдат, подошедших к армянам. Один из этих солдат, маленький вертлявый человечек, был одет в синюю шинель, подпоясанную веревкой. На голове его был колпак, и ноги были босые. Другой, который особенно поразил Пьера, был длинный, сутуловатый, белокурый, худой человек с медлительными движениями и идиотическим выражением лица. Этот был одет в фризовый капот, в синие штаны и большие рваные ботфорты. Маленький француз, без сапог, в синей шипели, подойдя к армянам, тотчас же, сказав что то, взялся за ноги старика, и старик тотчас же поспешно стал снимать сапоги. Другой, в капоте, остановился против красавицы армянки и молча, неподвижно, держа руки в карманах, смотрел на нее.
- Возьми, возьми ребенка, - проговорил Пьер, подавая девочку и повелительно и поспешно обращаясь к бабе. - Ты отдай им, отдай! - закричал он почти на бабу, сажая закричавшую девочку на землю, и опять оглянулся на французов и на армянское семейство. Старик уже сидел босой. Маленький француз снял с него последний сапог и похлопывал сапогами один о другой. Старик, всхлипывая, говорил что то, но Пьер только мельком видел это; все внимание его было обращено на француза в капоте, который в это время, медлительно раскачиваясь, подвинулся к молодой женщине и, вынув руки из карманов, взялся за ее шею.
Красавица армянка продолжала сидеть в том же неподвижном положении, с опущенными длинными ресницами, и как будто не видала и не чувствовала того, что делал с нею солдат.
Пока Пьер пробежал те несколько шагов, которые отделяли его от французов, длинный мародер в капоте уж рвал с шеи армянки ожерелье, которое было на ней, и молодая женщина, хватаясь руками за шею, кричала пронзительным голосом.
- Laissez cette femme! [Оставьте эту женщину!] - бешеным голосом прохрипел Пьер, схватывая длинного, сутоловатого солдата за плечи и отбрасывая его. Солдат упал, приподнялся и побежал прочь. Но товарищ его, бросив сапоги, вынул тесак и грозно надвинулся на Пьера.
- Voyons, pas de betises! [Ну, ну! Не дури!] - крикнул он.
Пьер был в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил и в котором силы его удесятерялись. Он бросился на босого француза и, прежде чем тот успел вынуть свой тесак, уже сбил его с ног и молотил по нем кулаками. Послышался одобрительный крик окружавшей толпы, в то же время из за угла показался конный разъезд французских уланов. Уланы рысью подъехали к Пьеру и французу и окружили их. Пьер ничего не помнил из того, что было дальше. Он помнил, что он бил кого то, его били и что под конец он почувствовал, что руки его связаны, что толпа французских солдат стоит вокруг него и обыскивает его платье.
- Il a un poignard, lieutenant, [Поручик, у него кинжал,] - были первые слова, которые понял Пьер.
- Ah, une arme! [А, оружие!] - сказал офицер и обратился к босому солдату, который был взят с Пьером.
- C"est bon, vous direz tout cela au conseil de guerre, [Хорошо, хорошо, на суде все расскажешь,] - сказал офицер. И вслед за тем повернулся к Пьеру: - Parlez vous francais vous? [Говоришь ли по французски?]
Пьер оглядывался вокруг себя налившимися кровью глазами и не отвечал. Вероятно, лицо его показалось очень страшно, потому что офицер что то шепотом сказал, и еще четыре улана отделились от команды и стали по обеим сторонам Пьера.
- Parlez vous francais? - повторил ему вопрос офицер, держась вдали от него. - Faites venir l"interprete. [Позовите переводчика.] - Из за рядов выехал маленький человечек в штатском русском платье. Пьер по одеянию и говору его тотчас же узнал в нем француза одного из московских магазинов.
- Il n"a pas l"air d"un homme du peuple, [Он не похож на простолюдина,] - сказал переводчик, оглядев Пьера.
- Oh, oh! ca m"a bien l"air d"un des incendiaires, - смазал офицер. - Demandez lui ce qu"il est? [О, о! он очень похож на поджигателя. Спросите его, кто он?] - прибавил он.
- Ти кто? - спросил переводчик. - Ти должно отвечать начальство, - сказал он.
- Je ne vous dirai pas qui je suis. Je suis votre prisonnier. Emmenez moi, [Я не скажу вам, кто я. Я ваш пленный. Уводите меня,] - вдруг по французски сказал Пьер.
- Ah, Ah! - проговорил офицер, нахмурившись. - Marchons!
Около улан собралась толпа. Ближе всех к Пьеру стояла рябая баба с девочкою; когда объезд тронулся, она подвинулась вперед.
- Куда же это ведут тебя, голубчик ты мой? - сказала она. - Девочку то, девочку то куда я дену, коли она не ихняя! - говорила баба.
- Qu"est ce qu"elle veut cette femme? [Чего ей нужно?] - спросил офицер.
Пьер был как пьяный. Восторженное состояние его еще усилилось при виде девочки, которую он спас.
- Ce qu"elle dit? - проговорил он. - Elle m"apporte ma fille que je viens de sauver des flammes, - проговорил он. - Adieu! [Чего ей нужно? Она несет дочь мою, которую я спас из огня. Прощай!] - и он, сам не зная, как вырвалась у него эта бесцельная ложь, решительным, торжественным шагом пошел между французами.
Разъезд французов был один из тех, которые были посланы по распоряжению Дюронеля по разным улицам Москвы для пресечения мародерства и в особенности для поимки поджигателей, которые, по общему, в тот день проявившемуся, мнению у французов высших чинов, были причиною пожаров. Объехав несколько улиц, разъезд забрал еще человек пять подозрительных русских, одного лавочника, двух семинаристов, мужика и дворового человека и нескольких мародеров. Но из всех подозрительных людей подозрительнее всех казался Пьер. Когда их всех привели на ночлег в большой дом на Зубовском валу, в котором была учреждена гауптвахта, то Пьера под строгим караулом поместили отдельно.

В Петербурге в это время в высших кругах, с большим жаром чем когда нибудь, шла сложная борьба партий Румянцева, французов, Марии Феодоровны, цесаревича и других, заглушаемая, как всегда, трубением придворных трутней. Но спокойная, роскошная, озабоченная только призраками, отражениями жизни, петербургская жизнь шла по старому; и из за хода этой жизни надо было делать большие усилия, чтобы сознавать опасность и то трудное положение, в котором находился русский народ. Те же были выходы, балы, тот же французский театр, те же интересы дворов, те же интересы службы и интриги. Только в самых высших кругах делались усилия для того, чтобы напоминать трудность настоящего положения. Рассказывалось шепотом о том, как противоположно одна другой поступили, в столь трудных обстоятельствах, обе императрицы. Императрица Мария Феодоровна, озабоченная благосостоянием подведомственных ей богоугодных и воспитательных учреждений, сделала распоряжение об отправке всех институтов в Казань, и вещи этих заведений уже были уложены. Императрица же Елизавета Алексеевна на вопрос о том, какие ей угодно сделать распоряжения, с свойственным ей русским патриотизмом изволила ответить, что о государственных учреждениях она не может делать распоряжений, так как это касается государя; о том же, что лично зависит от нее, она изволила сказать, что она последняя выедет из Петербурга.
У Анны Павловны 26 го августа, в самый день Бородинского сражения, был вечер, цветком которого должно было быть чтение письма преосвященного, написанного при посылке государю образа преподобного угодника Сергия. Письмо это почиталось образцом патриотического духовного красноречия. Прочесть его должен был сам князь Василий, славившийся своим искусством чтения. (Он же читывал и у императрицы.) Искусство чтения считалось в том, чтобы громко, певуче, между отчаянным завыванием и нежным ропотом переливать слова, совершенно независимо от их значения, так что совершенно случайно на одно слово попадало завывание, на другие - ропот. Чтение это, как и все вечера Анны Павловны, имело политическое значение. На этом вечере должно было быть несколько важных лиц, которых надо было устыдить за их поездки во французский театр и воодушевить к патриотическому настроению. Уже довольно много собралось народа, но Анна Павловна еще не видела в гостиной всех тех, кого нужно было, и потому, не приступая еще к чтению, заводила общие разговоры.
Новостью дня в этот день в Петербурге была болезнь графини Безуховой. Графиня несколько дней тому назад неожиданно заболела, пропустила несколько собраний, которых она была украшением, и слышно было, что она никого не принимает и что вместо знаменитых петербургских докторов, обыкновенно лечивших ее, она вверилась какому то итальянскому доктору, лечившему ее каким то новым и необыкновенным способом.
Все очень хорошо знали, что болезнь прелестной графини происходила от неудобства выходить замуж сразу за двух мужей и что лечение итальянца состояло в устранении этого неудобства; но в присутствии Анны Павловны не только никто не смел думать об этом, но как будто никто и не знал этого.
- On dit que la pauvre comtesse est tres mal. Le medecin dit que c"est l"angine pectorale. [Говорят, что бедная графиня очень плоха. Доктор сказал, что это грудная болезнь.]
- L"angine? Oh, c"est une maladie terrible! [Грудная болезнь? О, это ужасная болезнь!]
- On dit que les rivaux se sont reconcilies grace a l"angine... [Говорят, что соперники примирились благодаря этой болезни.]
Слово angine повторялось с большим удовольствием.
- Le vieux comte est touchant a ce qu"on dit. Il a pleure comme un enfant quand le medecin lui a dit que le cas etait dangereux. [Старый граф очень трогателен, говорят. Он заплакал, как дитя, когда доктор сказал, что случай опасный.]
- Oh, ce serait une perte terrible. C"est une femme ravissante. [О, это была бы большая потеря. Такая прелестная женщина.]
- Vous parlez de la pauvre comtesse, - сказала, подходя, Анна Павловна. - J"ai envoye savoir de ses nouvelles. On m"a dit qu"elle allait un peu mieux. Oh, sans doute, c"est la plus charmante femme du monde, - сказала Анна Павловна с улыбкой над своей восторженностью. - Nous appartenons a des camps differents, mais cela ne m"empeche pas de l"estimer, comme elle le merite. Elle est bien malheureuse, [Вы говорите про бедную графиню... Я посылала узнавать о ее здоровье. Мне сказали, что ей немного лучше. О, без сомнения, это прелестнейшая женщина в мире. Мы принадлежим к различным лагерям, но это не мешает мне уважать ее по ее заслугам. Она так несчастна.] - прибавила Анна Павловна.
Полагая, что этими словами Анна Павловна слегка приподнимала завесу тайны над болезнью графини, один неосторожный молодой человек позволил себе выразить удивление в том, что не призваны известные врачи, а лечит графиню шарлатан, который может дать опасные средства.
- Vos informations peuvent etre meilleures que les miennes, - вдруг ядовито напустилась Анна Павловна на неопытного молодого человека. - Mais je sais de bonne source que ce medecin est un homme tres savant et tres habile. C"est le medecin intime de la Reine d"Espagne. [Ваши известия могут быть вернее моих... но я из хороших источников знаю, что этот доктор очень ученый и искусный человек. Это лейб медик королевы испанской.] - И таким образом уничтожив молодого человека, Анна Павловна обратилась к Билибину, который в другом кружке, подобрав кожу и, видимо, сбираясь распустить ее, чтобы сказать un mot, говорил об австрийцах.
- Je trouve que c"est charmant! [Я нахожу, что это прелестно!] - говорил он про дипломатическую бумагу, при которой отосланы были в Вену австрийские знамена, взятые Витгенштейном, le heros de Petropol [героем Петрополя] (как его называли в Петербурге).
- Как, как это? - обратилась к нему Анна Павловна, возбуждая молчание для услышания mot, которое она уже знала.
И Билибин повторил следующие подлинные слова дипломатической депеши, им составленной:
- L"Empereur renvoie les drapeaux Autrichiens, - сказал Билибин, - drapeaux amis et egares qu"il a trouve hors de la route, [Император отсылает австрийские знамена, дружеские и заблудшиеся знамена, которые он нашел вне настоящей дороги.] - докончил Билибин, распуская кожу.
- Charmant, charmant, [Прелестно, прелестно,] - сказал князь Василий.
- C"est la route de Varsovie peut etre, [Это варшавская дорога, может быть.] - громко и неожиданно сказал князь Ипполит. Все оглянулись на него, не понимая того, что он хотел сказать этим. Князь Ипполит тоже с веселым удивлением оглядывался вокруг себя. Он так же, как и другие, не понимал того, что значили сказанные им слова. Он во время своей дипломатической карьеры не раз замечал, что таким образом сказанные вдруг слова оказывались очень остроумны, и он на всякий случай сказал эти слова, первые пришедшие ему на язык. "Может, выйдет очень хорошо, - думал он, - а ежели не выйдет, они там сумеют это устроить". Действительно, в то время как воцарилось неловкое молчание, вошло то недостаточно патриотическое лицо, которого ждала для обращения Анна Павловна, и она, улыбаясь и погрозив пальцем Ипполиту, пригласила князя Василия к столу, и, поднося ему две свечи и рукопись, попросила его начать. Все замолкло.
- Всемилостивейший государь император! - строго провозгласил князь Василий и оглянул публику, как будто спрашивая, не имеет ли кто сказать что нибудь против этого. Но никто ничего не сказал. - "Первопрестольный град Москва, Новый Иерусалим, приемлет Христа своего, - вдруг ударил он на слове своего, - яко мать во объятия усердных сынов своих, и сквозь возникающую мглу, провидя блистательную славу твоея державы, поет в восторге: "Осанна, благословен грядый!" - Князь Василий плачущим голосом произнес эти последние слова.
Билибин рассматривал внимательно свои ногти, и многие, видимо, робели, как бы спрашивая, в чем же они виноваты? Анна Павловна шепотом повторяла уже вперед, как старушка молитву причастия: "Пусть дерзкий и наглый Голиаф..." - прошептала она.
Князь Василий продолжал:
- "Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы; кроткая вера, сия праща российского Давида, сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни. Се образ преподобного Сергия, древнего ревнителя о благе нашего отечества, приносится вашему императорскому величеству. Болезную, что слабеющие мои силы препятствуют мне насладиться любезнейшим вашим лицезрением. Теплые воссылаю к небесам молитвы, да всесильный возвеличит род правых и исполнит во благих желания вашего величества".
- Quelle force! Quel style! [Какая сила! Какой слог!] - послышались похвалы чтецу и сочинителю. Воодушевленные этой речью, гости Анны Павловны долго еще говорили о положении отечества и делали различные предположения об исходе сражения, которое на днях должно было быть дано.
- Vous verrez, [Вы увидите.] - сказала Анна Павловна, - что завтра, в день рождения государя, мы получим известие. У меня есть хорошее предчувствие.

Предчувствие Анны Павловны действительно оправдалось. На другой день, во время молебствия во дворце по случаю дня рождения государя, князь Волконский был вызван из церкви и получил конверт от князя Кутузова. Это было донесение Кутузова, писанное в день сражения из Татариновой. Кутузов писал, что русские не отступили ни на шаг, что французы потеряли гораздо более нашего, что он доносит второпях с поля сражения, не успев еще собрать последних сведений. Стало быть, это была победа. И тотчас же, не выходя из храма, была воздана творцу благодарность за его помощь и за победу.
Предчувствие Анны Павловны оправдалось, и в городе все утро царствовало радостно праздничное настроение духа. Все признавали победу совершенною, и некоторые уже говорили о пленении самого Наполеона, о низложении его и избрании новой главы для Франции.
Вдали от дела и среди условий придворной жизни весьма трудно, чтобы события отражались во всей их полноте и силе. Невольно события общие группируются около одного какого нибудь частного случая. Так теперь главная радость придворных заключалась столько же в том, что мы победили, сколько и в том, что известие об этой победе пришлось именно в день рождения государя. Это было как удавшийся сюрприз. В известии Кутузова сказано было тоже о потерях русских, и в числе их названы Тучков, Багратион, Кутайсов. Тоже и печальная сторона события невольно в здешнем, петербургском мире сгруппировалась около одного события - смерти Кутайсова. Его все знали, государь любил его, он был молод и интересен. В этот день все встречались с словами:
- Как удивительно случилось. В самый молебен. А какая потеря Кутайсов! Ах, как жаль!
- Что я вам говорил про Кутузова? - говорил теперь князь Василий с гордостью пророка. - Я говорил всегда, что он один способен победить Наполеона.
Но на другой день не получалось известия из армии, и общий голос стал тревожен. Придворные страдали за страдания неизвестности, в которой находился государь.
- Каково положение государя! - говорили придворные и уже не превозносили, как третьего дня, а теперь осуждали Кутузова, бывшего причиной беспокойства государя. Князь Василий в этот день уже не хвастался более своим protege Кутузовым, а хранил молчание, когда речь заходила о главнокомандующем. Кроме того, к вечеру этого дня как будто все соединилось для того, чтобы повергнуть в тревогу и беспокойство петербургских жителей: присоединилась еще одна страшная новость. Графиня Елена Безухова скоропостижно умерла от этой страшной болезни, которую так приятно было выговаривать. Официально в больших обществах все говорили, что графиня Безухова умерла от страшного припадка angine pectorale [грудной ангины], но в интимных кружках рассказывали подробности о том, как le medecin intime de la Reine d"Espagne [лейб медик королевы испанской] предписал Элен небольшие дозы какого то лекарства для произведения известного действия; но как Элен, мучимая тем, что старый граф подозревал ее, и тем, что муж, которому она писала (этот несчастный развратный Пьер), не отвечал ей, вдруг приняла огромную дозу выписанного ей лекарства и умерла в мучениях, прежде чем могли подать помощь. Рассказывали, что князь Василий и старый граф взялись было за итальянца; но итальянец показал такие записки от несчастной покойницы, что его тотчас же отпустили.
Общий разговор сосредоточился около трех печальных событий: неизвестности государя, погибели Кутайсова и смерти Элен.
На третий день после донесения Кутузова в Петербург приехал помещик из Москвы, и по всему городу распространилось известие о сдаче Москвы французам. Это было ужасно! Каково было положение государя! Кутузов был изменник, и князь Василий во время visites de condoleance [визитов соболезнования] по случаю смерти его дочери, которые ему делали, говорил о прежде восхваляемом им Кутузове (ему простительно было в печали забыть то, что он говорил прежде), он говорил, что нельзя было ожидать ничего другого от слепого и развратного старика.
- Я удивляюсь только, как можно было поручить такому человеку судьбу России.
Пока известие это было еще неофициально, в нем можно было еще сомневаться, но на другой день пришло от графа Растопчина следующее донесение:
"Адъютант князя Кутузова привез мне письмо, в коем он требует от меня полицейских офицеров для сопровождения армии на Рязанскую дорогу. Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! поступок Кутузова решает жребий столицы и Вашей империи. Россия содрогнется, узнав об уступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах Ваших предков. Я последую за армией. Я все вывез, мне остается плакать об участи моего отечества".
Получив это донесение, государь послал с князем Волконским следующий рескрипт Кутузову:
"Князь Михаил Иларионович! С 29 августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1 го сентября получил я через Ярославль, от московского главнокомандующего, печальное известие, что вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело на меня это известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим генерал адъютанта князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь печальной решимости".

Девять дней после оставления Москвы в Петербург приехал посланный от Кутузова с официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо, не знавший по русски, но quoique etranger, Busse de c?ur et d"ame, [впрочем, хотя иностранец, но русский в глубине души,] как он сам говорил про себя.
Государь тотчас же принял посланного в своем кабинете, во дворце Каменного острова. Мишо, который никогда не видал Москвы до кампании и который не знал по русски, чувствовал себя все таки растроганным, когда он явился перед notre tres gracieux souverain [нашим всемилостивейшим повелителем] (как он писал) с известием о пожаре Москвы, dont les flammes eclairaient sa route [пламя которой освещало его путь].
Хотя источник chagrin [горя] г на Мишо и должен был быть другой, чем тот, из которого вытекало горе русских людей, Мишо имел такое печальное лицо, когда он был введен в кабинет государя, что государь тотчас же спросил у него:
- M"apportez vous de tristes nouvelles, colonel? [Какие известия привезли вы мне? Дурные, полковник?]
- Bien tristes, sire, - отвечал Мишо, со вздохом опуская глаза, - l"abandon de Moscou. [Очень дурные, ваше величество, оставление Москвы.]
- Aurait on livre mon ancienne capitale sans se battre? [Неужели предали мою древнюю столицу без битвы?] - вдруг вспыхнув, быстро проговорил государь.
Мишо почтительно передал то, что ему приказано было передать от Кутузова, - именно то, что под Москвою драться не было возможности и что, так как оставался один выбор - потерять армию и Москву или одну Москву, то фельдмаршал должен был выбрать последнее.
Государь выслушал молча, не глядя на Мишо.
- L"ennemi est il en ville? [Неприятель вошел в город?] - спросил он.
- Oui, sire, et elle est en cendres a l"heure qu"il est. Je l"ai laissee toute en flammes, [Да, ваше величество, и он обращен в пожарище в настоящее время. Я оставил его в пламени.] - решительно сказал Мишо; но, взглянув на государя, Мишо ужаснулся тому, что он сделал. Государь тяжело и часто стал дышать, нижняя губа его задрожала, и прекрасные голубые глаза мгновенно увлажились слезами.
Но это продолжалось только одну минуту. Государь вдруг нахмурился, как бы осуждая самого себя за свою слабость. И, приподняв голову, твердым голосом обратился к Мишо.
- Je vois, colonel, par tout ce qui nous arrive, - сказал он, - que la providence exige de grands sacrifices de nous... Je suis pret a me soumettre a toutes ses volontes; mais dites moi, Michaud, comment avez vous laisse l"armee, en voyant ainsi, sans coup ferir abandonner mon ancienne capitale? N"avez vous pas apercu du decouragement?.. [Я вижу, полковник, по всему, что происходит, что провидение требует от нас больших жертв... Я готов покориться его воле; но скажите мне, Мишо, как оставили вы армию, покидавшую без битвы мою древнюю столицу? Не заметили ли вы в ней упадка духа?]
Увидав успокоение своего tres gracieux souverain, Мишо тоже успокоился, но на прямой существенный вопрос государя, требовавший и прямого ответа, он не успел еще приготовить ответа.
- Sire, me permettrez vous de vous parler franchement en loyal militaire? [Государь, позволите ли вы мне говорить откровенно, как подобает настоящему воину?] - сказал он, чтобы выиграть время.
- Colonel, je l"exige toujours, - сказал государь. - Ne me cachez rien, je veux savoir absolument ce qu"il en est. [Полковник, я всегда этого требую... Не скрывайте ничего, я непременно хочу знать всю истину.]
- Sire! - сказал Мишо с тонкой, чуть заметной улыбкой на губах, успев приготовить свой ответ в форме легкого и почтительного jeu de mots [игры слов]. - Sire! j"ai laisse toute l"armee depuis les chefs jusqu"au dernier soldat, sans exception, dans une crainte epouvantable, effrayante... [Государь! Я оставил всю армию, начиная с начальников и до последнего солдата, без исключения, в великом, отчаянном страхе...]
- Comment ca? - строго нахмурившись, перебил государь. - Mes Russes se laisseront ils abattre par le malheur... Jamais!.. [Как так? Мои русские могут ли пасть духом перед неудачей... Никогда!..]
Этого только и ждал Мишо для вставления своей игры слов.
- Sire, - сказал он с почтительной игривостью выражения, - ils craignent seulement que Votre Majeste par bonte de c?ur ne se laisse persuader de faire la paix. Ils brulent de combattre, - говорил уполномоченный русского народа, - et de prouver a Votre Majeste par le sacrifice de leur vie, combien ils lui sont devoues... [Государь, они боятся только того, чтобы ваше величество по доброте души своей не решились заключить мир. Они горят нетерпением снова драться и доказать вашему величеству жертвой своей жизни, насколько они вам преданы...]
- Ah! - успокоенно и с ласковым блеском глаз сказал государь, ударяя по плечу Мишо. - Vous me tranquillisez, colonel. [А! Вы меня успокоиваете, полковник.]
Государь, опустив голову, молчал несколько времени.
- Eh bien, retournez a l"armee, [Ну, так возвращайтесь к армии.] - сказал он, выпрямляясь во весь рост и с ласковым и величественным жестом обращаясь к Мишо, - et dites a nos braves, dites a tous mes bons sujets partout ou vous passerez, que quand je n"aurais plus aucun soldat, je me mettrai moi meme, a la tete de ma chere noblesse, de mes bons paysans et j"userai ainsi jusqu"a la derniere ressource de mon empire. Il m"en offre encore plus que mes ennemis ne pensent, - говорил государь, все более и более воодушевляясь. - Mais si jamais il fut ecrit dans les decrets de la divine providence, - сказал он, подняв свои прекрасные, кроткие и блестящие чувством глаза к небу, - que ma dinastie dut cesser de rogner sur le trone de mes ancetres, alors, apres avoir epuise tous les moyens qui sont en mon pouvoir, je me laisserai croitre la barbe jusqu"ici (государь показал рукой на половину груди), et j"irai manger des pommes de terre avec le dernier de mes paysans plutot, que de signer la honte de ma patrie et de ma chere nation, dont je sais apprecier les sacrifices!.. [Скажите храбрецам нашим, скажите всем моим подданным, везде, где вы проедете, что, когда у меня не будет больше ни одного солдата, я сам стану во главе моих любезных дворян и добрых мужиков и истощу таким образом последние средства моего государства. Они больше, нежели думают мои враги... Но если бы предназначено было божественным провидением, чтобы династия наша перестала царствовать на престоле моих предков, тогда, истощив все средства, которые в моих руках, я отпущу бороду до сих пор и скорее пойду есть один картофель с последним из моих крестьян, нежели решусь подписать позор моей родины и моего дорогого народа, жертвы которого я умею ценить!..] Сказав эти слова взволнованным голосом, государь вдруг повернулся, как бы желая скрыть от Мишо выступившие ему на глаза слезы, и прошел в глубь своего кабинета. Постояв там несколько мгновений, он большими шагами вернулся к Мишо и сильным жестом сжал его руку пониже локтя. Прекрасное, кроткое лицо государя раскраснелось, и глаза горели блеском решимости и гнева.
- Colonel Michaud, n"oubliez pas ce que je vous dis ici; peut etre qu"un jour nous nous le rappellerons avec plaisir... Napoleon ou moi, - сказал государь, дотрогиваясь до груди. - Nous ne pouvons plus regner ensemble. J"ai appris a le connaitre, il ne me trompera plus... [Полковник Мишо, не забудьте, что я вам сказал здесь; может быть, мы когда нибудь вспомним об этом с удовольствием... Наполеон или я... Мы больше не можем царствовать вместе. Я узнал его теперь, и он меня больше не обманет...] - И государь, нахмурившись, замолчал. Услышав эти слова, увидав выражение твердой решимости в глазах государя, Мишо - quoique etranger, mais Russe de c?ur et d"ame - почувствовал себя в эту торжественную минуту - entousiasme par tout ce qu"il venait d"entendre [хотя иностранец, но русский в глубине души... восхищенным всем тем, что он услышал] (как он говорил впоследствии), и он в следующих выражениях изобразил как свои чувства, так и чувства русского народа, которого он считал себя уполномоченным.
- Sire! - сказал он. - Votre Majeste signe dans ce moment la gloire de la nation et le salut de l"Europe! [Государь! Ваше величество подписывает в эту минуту славу народа и спасение Европы!]
Государь наклонением головы отпустил Мишо.

В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополченье за ополченьем поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаянье, горе и геройстве русских. В действительности же это так не было. Нам кажется это так только потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем в действительности те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращали никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего. И эти то люди были самыми полезными деятелями того времени.
Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели все навыворот, и все, что они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых, и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых за то, в чем никто не мог быть виноват. В исторических событиях очевиднее всего запрещение вкушения плода древа познания. Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью.
Значение совершавшегося тогда в России события тем незаметнее было, чем ближе было в нем участие человека. В Петербурге и губернских городах, отдаленных от Москвы, дамы и мужчины в ополченских мундирах оплакивали Россию и столицу и говорили о самопожертвовании и т. п.; но в армии, которая отступала за Москву, почти не говорили и не думали о Москве, и, глядя на ее пожарище, никто не клялся отомстить французам, а думали о следующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке маркитантше и тому подобное...
Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите отечества и потому без отчаяния и мрачных умозаключений смотрел на то, что совершалось тогда в России. Ежели бы у него спросили, что он думает о теперешнем положении России, он бы сказал, что ему думать нечего, что на то есть Кутузов и другие, а что он слышал, что комплектуются полки, и что, должно быть, драться еще долго будут, и что при теперешних обстоятельствах ему не мудрено года через два получить полк.

Все мы знаем слово "пруссы", но стоит спросить, кто это, как вопрос поставит собеседника в тупик.

Слова "Пруссия", "пруссаки", "прусский" на слуху у любителей истории. Сразу вспоминаются и король-солдат Фридрих Великий, и вымуштрованная армия, по мнению Суворова больше годная для парада, чем для сражения, и "железный" , и Восточно-прусская операция, со взятием Кёнигсберга в конце войны... В тени этих исторических лиц и событий остаются незаметными сами пруссы - средневековый союз балтских племен, завоеванный тевтонскими рыцарями и истребленный в ходе иноземной колонизации.

Кто такие пруссы?

Народы, жившие на южном берегу Балтийского моря и добывавшие ценный янтарь, были хорошо известны историкам и географам Древней Греции и Рима. Их называли эстиями.

Так же называли эти племена и германцы. Но эстии и современные эстонцы имеют мало общего. Археологи доказали, что в античности янтарь добывали только в небольшом районе, окружавшем полуостров Самбия, современную Калининградскую область.

В самой же Эстонии находки янтаря случайны. Именем эстиев античные авторы называли много разных племен, в том числе и предков пруссов. Тацит и Плиний Старший знали о них только понаслышке, от купцов, и считали Янтарный край границей населенной земли. Происхождение имени пруссов окутано тайной. Первый раз оно встречается только в IX веке в форме Brusi в черновике анонимного купца и позднее встречается в польских и немецких хрониках. Лингвисты находят ему аналогии во многих индоевропейских языках и считают, что оно восходит к санскритскому purusa, "человек".

Быт и нравы

Со времени Карла Великого племена пруссов и балтийских славян обретают на границе нового соседа - христианское королевство. Оттуда в их земли потянулись монахи-миссионеры, которые не только пытались обратить в свою веру местных жителей, но и оставили нам свои этнографические наблюдения о жизни пруссов.

Пруссия для своего времени была довольно густо заселена и богата рыбой, медом, пушниной, янтарем. В землях пруссов не было больших городов, но часто встречались небольшие поселения, укрепленные валом, рвом и частоколом. Их жители занимались промыслами - рыбной ловлей, охотой (особенно зимой, на кабанов, оленей, туров и пушного зверя), скотоводством.

Все средневековые хронисты отмечали гостеприимность пруссов и готовность оказать помощь потерпевшим кораблекрушение. Важной статьей дохода была торговля, через нее в Пруссию попадали полотняные ткани, роскошное оружие, украшения. Прусские дружинники, возглавляемые вождями, ходили в походы на Польшу, в литовские земли. В эпоху расцвета, в XII - XIII веках, территория союза прусских племен простиралась от устья Вислы до устья Немана. Более загадочно отношение пруссов к мореходству и пиратству на Балтике, однако можно предположить, что наиболее храбрые воины искали службы в дружинах викингов и балтийских славян.

Прусский язык

В 1970 году в библиотеке Базельского университета, на одной из страниц средневекового кодекса была найдена небольшая запись, в которой, как оказалось, сохранился самый древний известный нам текст на прусском языке. Запись эта была сделана студентом-пруссом Карловского университета в Праге около 1369 года. Ее текст был далек от ученых штудий и гласил:

Kails rekyse Thoneaw labonache thewelyse

Eg koyte poyte Nykoyte pennega doyte.

что в переводе звучит так:

Привет, сударь! Ты нехороший товарищ,
если хочешь пить, а денег давать не хочешь.

Видимо, уставший от занятий прусский школяр написал ее на странице книги своему другу, шутливо намекая на какую-то недавнюю попойку. К сожалению, небольшой словарь прусского языка и несколько книг на нем были созданы уже позднее, только в XV - XVI веках и поэтому имена их вождей и история, известны только в поздних легендах и пересказах собирателей прусской старины. К этому времени прусский язык под воздействием немецкого и польского уже сильно изменился и начал исчезать. Последний старик, знавший его на , умер в 1677 году, а чума 1709 - 1711 годов истребила последних пруссов и в самой Пруссии.

Религия и культы

Пруссы в средневековой Европе были известны как одни из самых ярых язычников. Их религия основывалась на почитании пантеона богов, наиболее значительными из которых были Перкуно (бог грома и молнии), Патримпо (бог молодости, цветения, источников и рек), Аутримпо (бог моря) и Патолло (бог старости, подземного мира).

Связь Перкуно со славянским Перуном и литовским Перкунасом подчеркивает индоевропейскую общность славян и балтов. Участие в культовых действиях и обрядах приобщало человека к сакральному миру. Главную роль в них играли жрецы, наиболее почетным из которых был верховный жрец Криво-Кривайтис, у которого в подчинении стояли жрецы-вайдслоты (прусск. "знающие").

Местами совершения обрядов служили святилища, располагавшиеся в священных рощах и на холмах. Важное значение в обрядах играли жертвоприношения, в том числе человеческие. В качестве жертвенных животных использовались козел (его кровью окроплялись жители деревни и скот для повышения плодородия) и конь, сопровождавший своего хозяина в могилу. Культ белого коня связан с легендой о братьях Брутене (верховном жреце пруссов) и Видевуте (князе) заключившим мир со славянами и принесшими в жертву богам белую кобылицу.

С того времени (по легенде 550 год н.э.) белые лошади у пруссов почитались как священные. Самым значительным и известным был культовый центр Ромове, основанный Брутеном и Видевутом (совр. пос. Бочаги, Черняховского района Калининградской обл.). В нем прусские жрецы приносили в жертву захваченных рыцарей-крестоносцев, возводя их на костер верхом на лошади в полном снаряжении. В 997 году в жертву был принесен и один из главных польских святых миссионер Адальберт (Войцех), за то, что осмелился нарушить границы священной рощи.

В 1981 году археологам вблизи от леса Кунтер, в урочище Охсендреш удалось обнаружить округлое святилище с жертвенником, сооруженное для разового жертвоприношения. Это святилище однозначно связывается с последними часами жизни миссионера (Кулаков). В земле пруссов погиб и проповедник Бруно, известный своим путешествием на Русь в 1007 г. Военные успехи пруссов в XII веке способствовали почитанию власти Криво-Кривейтиса другими балтскими народами.

Исчезновение пруссов

Богатство и плодородие земли привлекали ее соседей - немцев, поляков и литовцев. Агрессивность прусских дружин вызывала стремление обезопасить себя. Однако главным двигателем завоевания Пруссии стал Тевтонский орден, четвертый магистр которого Герман фон Зальца получил в 1230 г. от Римского Папы Григория IX благословение на крещение прусских язычников.

К 1283 году завоевание Пруссии было завершено. С потоком католических священников-проповедников и колонистов-земледельцев из Германии, Польши, Литвы Нидерландов и Франции пруссам справиться было еще тяжелее, чем с военным завоеванием. Постепенно местное население теряет свою идентичность, забывает язык. В XVII веке брандендургско-прусские короли (немцы по происхождению) запрещают местным жителям под страхом тюрьмы или смерти собирать на побережье моря янтарь. По-немецки "Bоernstein", "горящий камень", он ценился ими не меньше, чем аристократами Древнего Рима. Вместо прусской истории начинается история "пруссачества" и королевства Пруссия, местное население которого имело мало общего с балтским именем пруссов.

Как и на всей территории Северной Европы, балтийская архитектура была исключительно деревянной. "Священные дома" и "священные деревни", известные по документам XIV века, не сохранились, поскольку на месте языческих святилищ в последующие века появились христианские церкви. Только в ходе раскопок 1955-1957 годов, проводившихся в Восточной Балтии, были обнаружены остатки нескольких деревянных храмов и огромные святилища.

Раскопки Третьякова, проведенные в поселении, расположенном к югу от Смоленска, позволяют говорить о том, что некоторые из укрепленных поселений не являлись постоянными местами проживания, а были святилищами. Открытые Третьяковым святилища датируются начиная с I и примерно до VI-VII веков, в некоторых из них удалось обнаружить несколько слоев один над другим с остатками деревянных храмов.

Очевидно, что они предшествовали "священным деревням", известным со времен ранней истории. Предположительно некоторые из "священных городов", расположенных в центре и на востоке Литвы, были важными религиозными центрами, в которых совершали обряды жители нескольких провинций.

Одно из практически полностью раскопанных святилищ находится на небольшом городище Тушемля в 50 км от Смоленска, к югу, оно расположено на речке с тем же названием, притоке Сожа. В нижнем слое, датируемом от V до IV века до н. э., обнаружено множество отверстий для столбов. Однако оказалось не просто реконструировать эти ранние строения, и мы не можем утверждать, являлось ли это поселение святилищем уже в раннем железном веке.

В слое, датируемом II-III веками, обнаружили следы круглого здания диаметром 6 метров с деревянными столбами, толщиной примерно 20 см. Внутри территории обнаружено большее количество отверстий для столбов, в середине открылась яма 50 см шириной и 70 см глубиной, скорее всего предназначавшаяся для размещения деревянного идола или алтаря. На этот слой накладывается другой культурный пласт, датируемый приблизительно VI-VII веками, с остатками другого круглого храма. Он расположен внутри огромной конструкции, покрывающей всю вершину городища, окруженной, в свою очередь, песчаным валом трехметровой высоты.

Небольшие деревянные прямоугольные похожие на комнату конструкции, граничащие одна с другой и содержащие каменные очаги, стоят по внутренней стороне бастиона. Внутреннее овальное строение, имеющее размеры 20 х 30 м, скорее всего, было покрыто общей крышей, покоившейся на двух рядах огромных столбов.

Пространство между внутренними и наружными рядами составляет 4,5 м. Столбы, возможно, завершались вертикальными выемками, позволявшими удерживать другие, горизонтальные. Дополнительные ямы и сожженные деревянные столбы между двумя рядами столбов указывают на существование внутренних стен.

Поскольку крыша не поддается исторической реконструкции, археолог полагает, что она была покрыта землей. В середине, на северной стороне, находилось подобие ворот. В круглом храме диаметром 5,5 м, расположенном с северо-западной стороны святилища, имелся свой собственный центр и огромная яма, все это говорит о том, что здесь был когда-то мощный деревянный столб.

В городище, расположенном в 12 км от Тушемли, обнаружено почти идентичное святилище. Здесь обнаружены более ранние культурные остатки, датирующиеся I веком, последние практически доходят до верхнего слоя. Здесь также найдены остатки круглого храма над более старыми. Храм диаметром 5 м был построен из вертикально стоящих обтесанных бревен, выпуклых с наружной стороны. Внутри храма обнаружили череп огромного медведя, явно упавший с огромного столба, расположенного в середине. Сегодня известно еще несколько святилищ подобного рода на территории Смоленска, Могилева и Минска.

Для чего служил деревянный столб, размещенный внутри храма? Он мог замещать бога или представлять собой просто подставку для звериных черепов или голов. До XX века в Литве сохранилось верование, что череп лошади или быка служит защитой против "дурного глаза", болезни человека или животных, ливня или других природных невзгод. Когда возникала угроза подобной опасности, череп поднимали на высокий шест. До недавнего времени в качестве украшения фронтонов служили лошадиные головы (конек на крыше), рога, фигурки козла, барана, петуха и других птиц.

Не приходится сомневаться в том, что все обряды совершали жрецы, произносившие молитвы. В ранних исторических источниках они упоминаются регулярно, под названиями "священные мужи", "авгуры" или "некроманты". В 1075 году писавший о куршах Адам из Бремена замечал: "Все их дома заполнены языческими предсказателями, прорицателями и колдунами, которые даже располагались в определенной иерархии. Следы оракулов видны во всех частях света, прежде всего у испанцев и греков".

К жрецам, которыми становились избиравшиеся народом старики, обладавшие специальными знаниями, относились с особым уважением. В источниках XVI века говорится, что их считали отмеченными богами, приравнивая к христианским епископам. В 1326 году Петр из Дуйсбурга писал, что в селении Ромува прусской провинции Надрува проживал могущественный знахарь по имени Крив, которого народ считал святым. Его влияние распространялось не только на Надруву, но и на всю Литву, Курляндию и Земгале.

Как единственный отмеченный в записях святой, Крив пользовался уважением правителей, знати и простых людей, его власть распространялась на все балтийские земли во время войн с Тевтонским орденом. Вряд ли такие могущественные жрецы могли существовать в ранние периоды, усилению их влияния в XIV веке, скорее всего, способствовала угроза вытеснения старой религии христианством. Среди балтийских народов не зафиксирована теократия (духовная власть), политическая власть находилась в руках правителей. Однако языческая религия оказалась универсальной и глубоко повлияла на все сферы жизни.

Обычай кремирования умерших сохранялся в течение длительного времени после введения христианства, он исчез только в результате ожесточенной борьбы, которую вели христианские миссионеры. До конца XIV века литовских правителей и герцогов продолжали хоронить с невероятной пышностью. Так, в 1377 году в лесах, расположенных на севере от Вильнюса, был кремирован Альгирдас вместе с 18 лошадьми. "Его кремировали с его лучшими лошадьми, одеждами, блиставшими золотыми накладками, опоясанного серебряным поясом и покрытого покрывалом, вытканным бисером и драгоценными камнями".

Похожим образом в 1382 году был похоронен брат Альгирдаса Кестутис: "О великолепии его похорон свидетельствовала и яма глубиной в рост человека, наполненная пеплом. Вместе с ним ушли в огонь лошади, одежда, оружие, а также его птицы и собаки".

Польский хронист Ян Длугош, написавший об этом событии в начале XV века, отметил, что литовцы устанавливали в священных гротах очаги , у каждого рода и дома были свои собственные места, где они кремировали своих родственников и ближайших друзей наряду с лошадьми, седлами и дорогой одеждой. Французский посланник Жильбер де Лануа, путешествовавший по Курляндии в 1483 году, отмечает, что среди куршей существовала группа, которая продолжала кремировать своих умерших в полном облачении и вместе с дорогими украшениями на погребальном костре, сложенном из дубовых бревен в ближайшем лесу.

Священные гроты, где совершались погребальные обряды, обычно располагались на горе или на возвышении, называемом Алка . В ходе раскопок там обнаружили огромные ямы и очаги, заполненные сожженным углем и пеплом, в котором найдены частицы животных и человеческих костей, мечи и сожженные украшения, инструменты и оружие.

Без письменных источников, которые могли бы дополнить то, что стало известно на основании раскопок кремационных могил в курганах или плоских погребениях , удалось выявить все, что сопровождало пышные похороны. Во время своего пребывания в землях пруссов (эстов), примерно около 880-890 годов, англосаксонский путешественник Вульфстан оставил весьма ценные наблюдения о сохранении тела умершего перед кремацией и о самом поребальном обряде. Приводим его описание полностью:

"Среди эстов существовал обычай, что когда кто-то умирал, то он лежал непогребенным в течение месяца или двух в окружении своих родственников. Правители и другие представители знати могли пролежать еще дольше, все зависело от степени их благосостояния, иногда погребение не совершалось в течение полугода, и все это время они продолжали лежать в своих домах.

В течение всего времени, что покойный находился в доме, там продолжали пить и исполнять разнообразные физические упражнения, вплоть до самого дня погребения. В этот день покойного переносили к погребальному костру, где делили оставшуюся после ежедневных распитий и игрищ собственность на пять или шесть, а иногда и на большее число частей, опять-таки все зависело от богатства усопшего.

После этого большую часть клали примерно в миле от города, затем помещали следующую часть, потом третью, и так до тех пор, пока вся собственность не выкладывалась на протяжении мили. Последнюю часть следовало разложить как можно ближе к тому месту, где находился усопший. После этого примерно в 5-6 милях от расположения собственности должны были собраться все мужчины, имевшие самых быстрых лошадей в стране. Эти мужчины и устремлялись вперед к собственности.

Именно тот, у кого были самые быстрые лошади, и приходил первым к самой большой доле, точно так же другой добегал до второй части, и так далее, пока всю собственность не разбирали. Когда последний забирал последнюю часть, которая находилась ближе всего к поселению, все отправлялись с добычей восвояси.

Из этого описания следует, что быстрые лошади ценились необычайно дорого. Когда вся собственность распределялась подобным образом, покойного выносили и кремировали вместе с его оружием и одеждой. Практически вся собственность умершего тратилась во время его пребывания в доме, и затем остаток делился на части, с тем чтобы любой мог взять его в собственность.

Среди эстов существовал обычай, чтобы люди любой национальности кремировались, и если находили непогребенные кости, то родные должны были заплатить за это. Эсты умели изготавливать лед, что позволяло замороженному умершему лежать достаточно долго и не разлагаться. Если кто-нибудь доставлял два сосуда с пивом или водой, то придумывали так, чтобы их заморозить, не важно, происходило ли дело летом или зимой".

Чтобы сохранить мертвые тела непогребенными в течение длительного времени, с ранней античности существовал особый обычай, скорее всего общий для всех народов индоевропейской группы. Нам известно, что скелеты из культур курганных горшечных погребений и катако"мбных могил до 2000 года и начала второго тысячелетия, обнаруженные к северу от Черного моря, часто оказывались расчлененными; это можно объяснить тем, что тела находились непогребенными в течение длительного времени. Об этом свидетельствуют и следы насекомых, питавшихся плотью, обнаруженные на человеческих костях в центральноевропейских погребениях бронзового века. В балтийских шгеменах различные способы сохранения и бальзамирования умерших были известны с глубокой древности.

Для затянувшихся погребальных тризн (балт. "шерменис" от serti - "кормить") забивали быков. Во многих деревнях исполнялись причитания {raudos), упоминаемые в письменных источниках начиная с XIII века, скорее всего, это была часть погребального ритуала в доисторические времена.

Во время войны балтам требовалось много дней, чтобы оплакать погибших и кремировать их. Так, в 1210 году, во время осады Риги орденом меченосцев , пришлось приостановить военные действия на три дня, чтобы оплакать и похоронить умерших. Мертвых оплакали и воздали им нужные почести, затем с ними простились соответствующим образом, чтобы они могли благополучно отправиться в царство мертвых и оставаться среди родителей, братьев, сестер и других родственников. Причитания неизменно запрещались христианскими миссионерами, плакальщиков преследовали. Но, несмотря на все действия, raudos сохранились вплоть до настоящего времени, таким образом сохранились и прекрасные лирические отрывки, и необычайно трогательная народная поэзия.

О смерти землевладельца полагалось немедленно сообщить его лошадям и скоту; когда умирал пасечник - его пчелам. Считали, что в противном случае животные и пчелы не выживут. Они могли умереть или заболеть.

Подобные верования сохранились в литовских деревнях до сих пор, в начале XX столетия они остаются свидетельством огромной привязанности, которая существовала между человеком и животным. В первые века нашей эры в Пруссии и Литве лошадей хоронили в положении стоя и в полной упряжи, как будто на них вот-вот собирались поехать. Рассказывая о прусской религии, в 1326 году Петр из Дуйсбурга четко зафиксировал, что нотанги - одно из крупнейших прусских племен - обычно умерших кремировали на спине лошади.

У некоторых захороненных живьем лошадей обнаружили связанные веревками ноги, их глаза были покрыты повязками, а висевшая на шее торба наполнена овсом. Петр из Дуйсбурга пишет, что перед кремацией лошадь следовало водить до тех пор, пока она не падала от усталости.

Умершие воины и земледельцы поднимались на своих лошадях в небо, в обитель душ, и именно на лошадях обычно возвращались на землю, чтобы навестить свои семьи и посетить праздник умерших в октябре и в другие праздники. В записях XVII века упоминается, что во время праздника умерших кишки и шкуру лошади приносили на могилу, чтобы помочь мертвым вернуться на лошадях в дом хозяина.

Во времена продолжительных войн между тевтонцами и литовцами хронисты, описывавшие ужасные битвы и осады, происходившие в Литве, часто удивлялись тому, как охотно литовцы жертвовали собой. Самый поразительный случай произошел в 1336 году в замке Пиленай , стоявшем на реке Неман. Когда литовцы осознали, что больше не смогут сдерживать атаки тевтонцев, они разожгли огромный костер, бросили в него свое имущество и сокровища, убили жен и детей и затем попросили своего правителя Маргириса их обезглавить.

Во время той же самой осады пожилая женщина обезглавила топором 100 человек, охотно принявших смерть от ее руки. Затем, когда ворвались враги, она тем же топором разрубила свою голову пополам. Описавший эту сцену в своем стихотворном хронографе 1393-1394 годов историограф Виганд из Марбурга замечает: "Случившееся не вызывает удивления, поскольку все произошло в соответствии с их религией, и они легко относились к смерти".

Приведем и другой пример. После неудачной атаки, предпринятой литовцами в Эстонии в 1205 году, 50 жен павших воинов повесились. "Все произошедшее вполне естественно, - пишет Генрих Латвийский в "Ливонской хронике", -- поскольку они верили, что скоро воссоединятся со своими мужьями и станут жить вместе".

Согласно этим описаниям, многие общие могилы, которые встречаются на балтийской территории начиная с халколитического периода вплоть до первых веков нашей эры, появились в результате ритуального умерщвления или захоронения оставшихся в живых после смерти родственника: жены, мужа или детей. Когда умирал феодальный правитель или князь, за ним должны были последовать не только члены его семьи, но и слуги и любимые рабы.

После введения христианства последовал запрет на захоронение "вместе с умершим", но отголоски этого древнего обычая все же можно обнаружить в некоторых обрядах и народных песнях латышей и литовцев. Так, в конце похорон обрученной девушки или юноши погребальная церемония начинала больше походить на свадьбу: исполнялись свадебные песни, танцы. Всех живых и умерших участников одевали в одинаковые свадебные костюмы. Полагали, что умершие должны праздновать свадьбу вместе с живыми.

Даже в XX веке литовские девушки приносили венки из ржи -- символ чистоты - на могилу своего возлюбленного. Свадьба умершего не просто связана с верой в продолжение земной жизни после смерти, но также и с верованием, что умершие до брака мужчины и женщины, как и те, кто умер неестественной смертью, представляли опасность для живых, поскольку не прожили весь положенный им срок жизни. У балтийских народов в качестве названия дьявола или злого духа использовалось слово velnias, образованное от обозначения умершего, который возвращался и начинал угрожать живым.

Балтийские veles ("заложные покойники") продолжали обычную деревенскую жизнь в "песчаной горе", "горе умерших", где у них были свои дома или комнаты, столы и стены, покрытые льняными покрывалами. У "горы умерших" были ворота, через которые туда входили, скамейки, на которых сидели. Упоминания об этом часто встречаются в описаниях загробной жизни в латвийской и литовской народной поэзии.

Ты мой дом, вечный дом.

Нету двери, нет окошка,

Нету двери выбежать.

Нет окошка выглянуть (27 547)

Вероятно, в дайнах сохранился образ древнего погребального кургана, деревянных помещений или каменных гробниц. Во многих отрывках из латвийских народных песен говорится о захоронении, расположенном на небольшой песчаной горе, где находится так много могил, что нет уже больше места для вновь прибывших. Скорее всего, в этом тексте имеются в виду общие погребения, относящиеся к бронзовому веку, где размещались сотни могил, или погребения периода железного века с рядом могил, принадлежащих одной семье.

Если место обитания умерших на "высокой песчаной горе", расположенной по соседству с деревней, отражает наиболее реалистическую сторону народных верований в жизнь после смерти, существовала и воображаемая "гора", или "крутая каменная гора", на которую предстояло взобраться мертвому. Поэтому умершим нужно было иметь крепкие ногти на руках или карабкаться с помощью когтей животных. На этой "крутой горе" проживает Dievas (Диевас, бог) и собираются умершие. И снова очевидна связь между жилищем бога и мертвых. Кроме того, из мифологических песен становится ясно, что целью являются не "гора" (образ неба), но то место, которое находится за горой.

Дорога к этому таинственному месту оказывалась долгой. Умершие могли скакать на лошадях по небу, подниматься вместе с дымом от огня или лететь как птицы по Млечному Пути, который на литовском языке означает "путь птиц", или отправиться на лодке по "пути солнца", плывя ночью по водам, перемещаясь на восток по морю, по рекам Даугаве или Неман. Там, где спит Солнце, где оно купает своих лошадей, появлялись другие боги, Диевас, бог грома, луны и божество моря. И где-то далеко, в том отдаленном месте находились серый камень и солнечное дерево или железный столб, а около столба - две лошади.

Перед нами представление о космическом дереве балтов, небесной оси. Явные переклички находим в индуистской, римской, славянской и немецкой мифологиях. В фольклоре обычно встречается дуб или береза с серебряными листьями, медными ветками и железными корнями. Иногда появляется огромная липа или яблоня. Они стоят на камне, в конце "пути солнца". Солнце вешает свой пояс на ветки, спит в кроне дерева, и, когда встает утром, дерево окрашивается в красный цвет.

"За горой, там, где солнце, живет моя матушка", - говорится в литовской песне. Путь умершего в обитель богов - это путешествие к краю видимого мира. Также говорят: "Он находится в обители вечности". Литовское слово clauses сохраняет значение таинственного обиталища и не может быть переведено словами "рай" или "небеса".

Уход тени умершего не означает, что нарушается его связь с живыми. Его животворящая сила, аналогичная древнегреческой рпеита или римской anima, не покидает землю. Она возрождается в деревьях, цветах, животных, птицах. Душа могла покинуть тело вместе с выдохом, при испарениях и тотчас найти приют в растениях, животных или птицах. Иногда она могла выпорхнуть прямо изо рта в форме бабочки, пчелы, мыши, жабы, змеи или вырасти изо рта юной девушки в форме лилии.

Чаще всего реинкарнация происходила в виде дерева: духи мужчин поселялись в дубах, березах и ясенях, женщин - в липе и ели. У балтийских народов сложились невероятно доверительные отношения со всеми названными деревьями. Дуб и липа стали главными деревьями, упоминаемыми в фольклоре. Когда рождался человек, ему посвящалось определенное дерево, выраставшее под действием тех же процессов, что и его человеческий двойник. Если дерево срубали, человек умирал.

Росшие на старых литовских кладбищах деревья никогда не рубили, поскольку в пословице говорилось, что если срубить дерево с могилы, то можно нанести вред усопшему. Поэтому и на кладбище не следовало косить траву. В пословице говорилось: "Из погребальной травы течет наша кровь".

Кроме растений, души умерших чаще всего поселялись в птицах , женские - в кукушке или утке, мужские - в соколе, голубе, вороне или петухе. Происходила также реинкарнация в волков, медведей, собак, лошадей и котов. В протестантских погребениях середины XIX века в прусской Литве (на территории Клайпеды) обнаружены деревянные погребальные плиты, напоминающие по форме жаб или других рептилий. Они соединяются с мотивами цветов и птиц, на другие погребальные памятники положены лошадиные головы.

Земля считалась Великой Матерью. Все были обязаны ей жизнью: люди, растения, животные. По-латышски она называлась Zemes mate- "мать-земля", в литовском - Zemyna, от zeme - "земля". Антропоморфический образ земли неопределен, но она предстает в виде земли, хранящей вечную тайну жизни. Ее назвали поэтично: "цветущая", "распускающая почки". Функции земли распределялись между отдельными низшими божествами леса, поля, камней, воды и животных, которые в латвийском фольклоре приобретали имена "матери лесов", "матери полей", "матери весны", "матери домашних животных".

Кардинал Оливер Схоластик, епископ Падерборнс-кий, в своем повествовании о Святой земле, написанном около 1220 года, так описывает обычаи балтов: "Они поклоняются лесным нимфам, лесным богиням, духам гор и низин, воды, полей и лесов. Они ожидают божественной помощи от девственных лесов, поэтому поклоняются источникам и деревьям, курганам и горам, большим камням и горным склонам, всему тому, что кажется им наделенным силой и властью".

Мужчина рождается из земли, дети появляются из источников, прудов, болот, деревьев или холмов. Еще в XVIII веке литовцы приносили дары матери-земле {Zemyna) после рождения ребенка. По утрам и вечерам следовало целовать землю. Подношения земле: мед, хлеб, зерно, травы или ржаной сноп - закапывали, раскладывали перед камнями, прикрепляли к деревьям или бросали в море, реки, озера и источники. Как следует из описаний XVIII века, в деревнях не было праздников, в которых бы не восхвалялась богиня земли - Zemyna.

Во время осеннего праздника в октябре кроме земли литовцы поклонялись божеству дома Zemepatis или Zemininkas, которого считали братом Zemyna. Домашнее божество появилось также у латышей под именем Dim-stipatis (от латыш, dimstis - "дом", "усадьба" и patis - "господин"). У латышей также есть Majas Kungs- "господин дома", "домовой".

Особое божество охраняло посевы, по-литовски Lau-kpatis (от laukas - "поле" и patis - "господин") или Lauksargis - "сторож полей" (от sargas - "охранитель"). Встречались также божества или духи цветов, листвы, травы и лугов, ржи, льна и конопляных полей. Дух зерна прятался во ржи или на других полях, где росло зерно. Верили, что он остается в последнем сжатом снопе. Обычно литовцы придавали этому снопу форму женщины. До наших дней он зовется rught boba - "ржаная баба". Сноп приносили в дом, ставили под иконами, в переднем углу, оказывали почести во время праздника урожая и хранили в доме до следующей жатвы.

Дух зерна у пруссов существовал в образе петуха, его называли Кигке (известен также как Curche в латинском тексте договора 1249 года между Тевтонским орденом и пруссами). Во время праздника урожая петуха приносили в жертву, а в поле ему оставляли немного зерна.

Деревья и цветы, гроты и леса, камни и холмики, воды наделялись чудесными животворящими силами. Полагали, что они благословляют человеческие существа, исцеляя болезни, охраняя от всяческих бед и даруя здоровье и плодовитость. Все рожденное землей любовно охранялось и защищалось; в письменных свидетельствах начиная с XI и вплоть до XV века постоянно говорится о глубоком уважении, проявляемом к гротам, деревьям и источникам.

"Невежды", то есть христиане, не допускались в священные леса или гроты (sacrosanctis sylvas). Никому не разрешалось рубить деревья в священных лесах, ловить рыбу в священных источниках или пахать землю на священных полях. Считалось, что они принадлежат Alka, Alkas или Elkas и являются запретными территориями.

Поскольку в священных местах царила тишина, ряд священных гор и лесов в Восточной Пруссии и Литве получали имена с корнями гот, ram, которые означали "тихий". Одно из таких мест- священный холм Рам-бинас на северном берегу нижнего течения Немана, около Тильзита, - упоминается в письменных источниках начиная с XIV века. На плоском камне, лежавшем на вершине холма, с давних пор помещали свои обильные приношения те, кто стремился разбогатеть и получить хороший урожай на полях, а также новобрачные. Собранная на Rambynas вода охотно использовалась для питья и мытья. Леса и города назывались Romuva, Romainiai и также имели свои исторические традиции, восходящие к почитанию древних священных мест. В XIV веке в письменных источниках упоминается священный город Ромене (Romene) в Центральной Литве.

Кроме священных мест, почитали деревья, прежде всего дуб, лен, березу, клен, сосну и ель. Верили, что прежде всего старые, могущественные, с двойными стволами деревья обладают особенной целительной силой. Их нельзя было трогать, никто не осмеливался их рубить. Начиная с XIII века в письменных источниках упоминаются "священные дубы", посвященные богу Перкунасу, а "священные липы" - Laima (Лайме), богине судьбы, которой также приносили дары. Такие деревья окружали канавками или кругом из камней. Палка из ясеня, веточка можжевельника, бузины, ивы или южного дерева (artemisia) или любой зеленый сук рассматривались как действенное оружие против злых духов.

У лесов были свои богини и боги. Медейне (от medis - "дерево") - литовская богиня леса - упоминается уже в письменных источниках ХШ века. В источниках XVII и XVIII веков упоминается Гирайтис - мужской бог лесов. В литовском фольклоре известна "лесная мать" и "лесной отец", а также "мать кустарников". Особым земным божеством, жившим в зарослях бузины, считался Пушкайтис (Puskaitis), также являвшийся повелителем Барстукай (Barstukai) или Каукай (Kaukai) - добрых маленьких подземных человечков.

Если делались подношения Пушкайтису, то маленькие человечки приносили множество зерна и выполняли домашнюю работу. Во время специальных праздников для Барстукай оставляли в амбарах столы, заполненные хлебом, мясом, сыром и маслом. Считалось, что в полночь маленькие человечки приходили сюда поесть и попить. В свою очередь, за великодушное обращение с духами крестьяне вознаграждались обильным урожаем.

В песнях деревья и цветы описываются условно, но обязательно подчеркивается их особая роль, и в частности почек и крон, говорится об их жизнеспособности и плодовитости. "Выросла липа зеленая с прекрасными ветками и великолепной верхушкой". Говоря о дереве, всегда указывают, что оно высотой в три, семь или девять человеческих ростов. Дерево широко представлено в прикладном искусстве, как правило, его изображали в окружении парных человеческих фигур или голов животных мужского пола: лошадиных, бычьих, оленьих, козлиных, лебединых. В других случаях дерево окружалось солнцами, лунами и звездами или сидящими на нем птицами. В народных песнях у растений были золотые или серебряные листья, почки, главной птицей считался петух, предсказатель человеческой судьбы.

Символом Мирового дерева у балтийских народов считался деревянный столб, подпиравший крышу. Его вершину украшали изображениями небесных божеств: солнца, луны, звезд; подножие - охранявшими его жеребцами и змеями. До XX века подобные столбы, как и кресты с солнечной символикой на перекладинах, встречались в Литве перед усадьбами, в полях, около священных источников или в лесах. Их воздвигали в связи с женитьбой или болезнью, во время эпидемий или для получения хорошего урожая.

Хотя большая часть подобных сооружений имеет возраст не более 200 лет, об их существовании в дохристианские времена свидетельствуют исторические источники, где они описываются как приметы старой религии. Христианские епископы настраивали прихожан, чтобы те уничтожали столбы и кресты, перед которыми крестьяне оставляли дары и совершали языческие обряды.

Литовские столбы для подпорки крыш и кресты смогли избежать окончательного уничтожения, потому что люди начали прикреплять к ним некоторые христианские символы, постепенно их признала и сама католическая церковь. Тем не менее они остались свидетельствами дохристианской веры, равно как и яркими образцами литовского народного искусства; их символика и декоративные элементы свидетельствуют о прямых связях с искусством железного века.

Множество легенд связано с большими камнями, в которых обнаружены отверстия или "отпечатки ног". Просверлить дыру в камне - означало оплодотворить земную силу, которая обитала в нем. Скапливавшаяся в этих отверстиях дождевая вода приобретала магические свойства. До недавнего времени фиксировался обычай, когда возвращавшиеся с работ балтийские крестьянки останавливались около таких камней и омывали водой руки и ноги, чтобы подлечить свои болезни и раны. Обнаруживаемые на балтийской территории камни часто имели насечки с символами солнца и змей, подобные образцы встречаются повсеместно в Северной и Западной Европе начиная с бронзового века и в последующие времена.

Найденный в Литве в XIX веке огромный камень в виде бюста женщины наделялся магическими свойствами: мог вызвать беременность у считавшихся бесплодными женщин. Из описания 1836 года нам известно, что в Литве существовали каменные памятники, обычно высотой 6 футов, они были гладко обтесаны и окружены изгородью.

Традиционно подобные сооружения посвящались богиням, которые проводили свое время на камнях и пряли нити людских судеб. В 1605 году один из иезуитов сообщал о почитании камней на западе Литвы: "Мощные камни с плоскими поверхностями назывались богинями. Подобные камни покрывались соломой и почитались как защитники урожая и животных".

О почитании рек и озер свидетельствует широкое распространение в Литве и Латвии названий, содержащих литовский корень svent/as, svent/a и латышский svet/s, svet/a, означающий "божественный", "священный": Свента, Свентойи, Свентупе, Свентэзерис и Света, Светэзерс. Также встречается множество рек, называемых Alkupe, Alkupis; некоторые из них считались священными и почитались еще в античности, им продолжали поклоняться и в последующие века. Никто не осмеливался осквернять воды, дающие жизнь, обладавшие и очистительными, и исцеляющими, и оплодотворяющими функциями. Считалось, что если полить землю священной водой, то цветы и деревья будут обильнее плодоносить. Поля окропляли святой водой для получения больших урожаев, домашних животных - чтобы защитить от болезней. Омовение чистой родниковой водой исцеляло глазные и кожные болезни.

В начале лета, во время летнего солнцестояния (в настоящее время - ночь Ивана Купалы), отправлялись поплавать в святых водах, чтобы оставаться здоровыми и молодыми. Также считалось, что молодые люди, вместе отметившие этот день, скоро поженятся. Священными считались те источники и ручьи, которые текли на запад, к солнцу.

Водяных духов представляли в виде прекрасных женщин с большой грудью, очень длинными золотыми волосами и рыбьим хвостом. Они были немыми. Те, кому посчастливилось увидеть их, вспоминали, что духи безмолвно смотрели на них, распускали свои мокрые волосы и прятали хвосты. В исторических записях упоминаются сохранившиеся и в фольклоре имена отдельных богов рек (лит. Упинис), озер (лит. Эзеринис) и морских бурь (лит. Бангпутис - "бог волн", который плавал по пустынному морю в лодке с золотым якорем).

У латышей была Юрас мате - мать моря. В XVI веке среди описаний прусских богов находим Аутримпа - бога морей и больших озер, Патримпа - бога рек и источников, Бардоятса - бога кораблей. Встречались и отдельные божества дождя - Литувонис, известный по источникам с XVI века. Божества вод требовали даров: например, речному богу Упинису приносили в жертву молочных поросят - считалось, что в противном случае вода не будет чистой и прозрачной.

Лауме - феи, представлявшиеся в образе обнаженных женщин с длинными волосами и большой грудью, обитали в лесах, где было много воды и встречались огромные скопления камней. Они постоянно сходились с людьми, испытывая материнские чувства, часто похищали младенцев или маленьких детей, одевая их в самые прекрасные одежды. Они могли быть как необычайно добродушными, так и необыкновенно вспыльчивыми, считалось также, что они не склонны к логическим поступкам. Лауме могли быстро работать, проворно ткали и стирали белье, но если кто-то сердил их, то мгновенно уничтожали сделанное.

Скорее всего, высшее место среди богинь (причем у всех балтийских народов) занимала Лайма - богиня судьбы . Она отвечала за счастье и несчастья людей, равно как и за продолжительность их жизни. Она определяла судьбы не только людей, но и жизнь растений и других существ. Ее имя неотделимо от понятия laime - "счастье". Судьба обычно появлялась в образе конкретного существа, но есть упоминания о трех или даже семи богинях, аналогичных греческим мойрам и немецким норнам.

В литовских песнях богиню обычно именовали двойным именем Лайма-Далия - "счастье" и "судьба". У латышей также была Декла, которая симпатизировала людям, заботилась о маленьких детях и горевала над родившимся ребенком, которому было суждено в жизни испытать несчастья. Хотя поведение Лаймы похоже на поведение обычного человека, она по своим функциям сходна с Диевасом, солнечным богом, и самим Солнцем.

Чтобы оплодотворить землю и дать ей животворящую силу, требовалось мужское начало, которое связывали с небом, где жизненная сила соединялась с противодействием злым духам. Считалось, что жизненная сила воплощалась в небесных телах (солнце, луне и звездах), а также в таких явлениях, как гром, молния, огонь и радуга; в самцах животных, таких, как олень, бык, жеребец, козел, баран, петух, лебедь и другие птицы; рептилии типа змей и жаб обладают огромным влиянием на развитие растений, животных и человека.

Божественная суть жизни и животворящих сил обусловливала персонификацию солнца, луны, утренних и дневных звезд, грома и яркого неба, побуждала к созданию образов небесных божеств. Животные мужского пола, птицы и рептилии из-за свойственной им сексуальной природы или способности предсказывать перемены в погоде и пробуждать природу весной тесно связывались с солнечными божествами.

Балтийский пантеон небесных божеств тесно соотносится со всеми другими божествами народов индоевропейской группы. К ним относится Диевас (протобалтий-ский Dievas) - бог сияющего неба, соотносимый со древнеиндийским Dyaus, греческим Зевсом, римским Деусом; бог грома - литовский Перкунас, латвийский Перконс, прусский Перконис. Именем и функциями он тесно соотносится со славянским Перуном, хеттским Перуна, древнеиндийским Парьяна, кельтским Герки-най равно как и со скандинавским Тором, немецким Доннаром и римским Юпитером (латинское название дуба, дерева Перуна,- guercus происходит от perkus). Сауле - солнце, тесно связано с ведическим Сурья и Савитар, древнегреческим Гелиосом и другими индоевропейскими солнечными богами, хотя балтийское божество Сауле женского рода. Лунный бог в литовском - Менуо, в латышском - Менесс; латышский Аусеклис, литовский Аушрине - утренняя звезда и богиня рассвета соотносилась с ведическим Ушас и его двойником - литовским Вакарине - вечерней звездой, причем оба олицетворяли планету Венеру. Среди небесных богов встречался также и божественный кузнец, называемый просто Калвис - "кузнец", или в уменьшительно-ласкательной форме - Калвелис, Калвайтис.

Самой значительной среди обожествляемых животных считалась лошадь, сопровождавшая Диеваса и Сауле. В мифологии лошадь (литовское "зиргас", латышское "зиргс") настолько часто соотносилась с солнцем, что иногда воспринималась как его символ. Следующим по значению был козел (литовское "озис"), сопровождающий бога грома, считавшийся символом мужской силы и предсказателем погоды.

Очевидны общие индоевропейские корни имен этих богов, у названных балтийских богов сохранились очень древние черты, проявившиеся в сохранении связей с небесными светилами и природными явлениями, такими, как небо, солнце, луна, звезды, гром. За исключением Диеваса и Перкунаса, антропоморфные образы богов не претерпели значительных изменений.

Имя бога Диеваса тесно связано с понятием неба. Литовские Диевас и латышский Диевс сохранили такое же содержание понятия, как и в санскрите. Этимология имени бога становится ясной, если обратиться к санскритскому глаголу dyut* - "сиять", "светить" и прилагательному deiyos*- "небесный". Диевас предстает в образе необычайно красивого человека, облаченного в серебряную мантию, в шляпе, его одежды украшены орнаментом, с саблей у пояса.

Несомненно, этот образ восходит к периоду позднего железного века и во многом схож с облачением балтийского правителя. Диевас появляется только вместе со своими лошадьми - одной, двумя, тремя, пятью, девятью или с большим количеством, в серебряной сбруе, с золотыми седлами и золотыми стременами. Его огромная огороженная усадьба напоминает замок, туда ведут три серебряные калитки, а за оградой находятся дом хозяина, дома работников, баня, а вокруг сад и лесные деревья.

Усадьба расположена на небе за каменной, серебряной, золотой или янтарной горой. С этой горы Диевас съезжает верхом на лошади, или в колеснице, или на санях из золота или меди, в руках у него золотые вожжи с золотыми кисточками на концах. Он очень медленно приближается к земле, необычайно осторожно - иначе может стряхнуть росу или сорвать с деревьев цветки, похожие на снежные шапки, или остановить рост побегов, или помешать работе сеятелей и пахарей. Он ускорял рост ржи и останавливал рост сорняков.

В латвийских мифологических песнях Диевас появлялся, сея рожь или ячмень из серебряного лукошка. Он охотится и варит пиво, охраняет урожай, способствует его увеличению. По своим функциям он тесно связан с Солнцем, Луной и Венерой. Кроме того, он управляет судьбами людей и порядком в мире. По его воле восходят Солнце и Луна, настает день.

Не велик Диевас росточком, Но велик разумением (33 652).

Вместе с Лаймой, богиней человеческой судьбы, он определяет продолжительность жизни и судьбу человека. Хотя Диевас наделялся большими полномочиями по сравнению с другими богами, его не рассматривали как высшего бога, управлявшего другими. В небесном пантеоне Диевас считался дружелюбным и демократичным божеством. Его усадьба и сыновья - по-латышски "Ди-ева дели" (дети Диеваса), по-литовски "Диево сунелитай" (сыновья Диеваса) - прежде всего тесно связывались с Сауле (Солнцем) и ее дочерьми, которые жили в замке с серебряными воротами, за горой, в долине, на краю моря.

Торопилась дочка Солнца

С золотыми грабельками.

Хочет сена нагрести

Коням божьих сыновей (33 837).

Антропоморфный образ Сауле расплывчат; каждое утро она поднимается над каменной или серебряной горой в колеснице с медными колесами, запряженной огненными лошадьми, которые в пути никогда не устают, никогда не потеют и никогда не отдыхают. Вечером она купает своих лошадей в море или отправляется на девяти колесницах, запряженных сотней лошадей, вниз, в яблоневый сад. Она также плавает в серебряной лодке или превращается в лодку и погружается в море.

Солнце всходит утром рано,

А заходит ввечеру,

Поутру нас греючи.

Ввечеру жалеючи (33 840).

Солнце в виде шара, погружающегося в море, живописно изображено как корона, или кольцо, или красное яблоко, падающее с дерева в воду. Упавшее "яблоко" заставляет Солнце плакать, а красные ягоды на горе - его слезы. По вечерам дочери Сауле моют кувшин в море и исчезают в воде. Дочери Сауле - это лучи солнца на рассвете и на закате, поэтому их можно связать с утренними и вечерними звездами.

Красной меди башмачки, Красной меди горка - Вышло солнце поплясать Раненько на зорьке (33 992).

Верили, что во время праздника летнего солнцестояния, 24 июня, восход Солнца следует приветствовать венком из сплетенного красного папоротника, оно пляшет "на серебряной горе в серебряных башмаках". В песнях Сауле "катится", "качается", "прыгает". В латышских песнях повторяется рефрен ligo - "качаться" или rota (от латышского rotat- "катиться", "подпрыгивать).

Эти травы - Яна травы,

В Янов вечер собраны.

Эти дети - Яна дети,

В прикладных произведениях искусства солнце изображается в виде сакты - кольца, колеса, круга, круга с лучами, розетки или незабудки, цветка-солнца (в литовском называемого саулите - "солнышко" или ратиляс - "колесо").

Неиссякаемая жизненная сила солнца, постоянство его дневного пути, благотворное влияние на растения и людей всегда были источником вдохновения и становились темой бесчисленных текстов древней балтийской поэзии и балтийских произведений искусства. Весенний и летний дни равноденствия и солнцестояния (в настоящее время - Пасха и день Ивана Купалы) были праздниками радости, возрождения природы, где солнечная символика играла центральную роль. Жизнь земледельца неизменно сопровождалась обращениями к Солнцу на восходе и на закате, и все полевые работы полностью зависели от благословения Солнца. Обычно обращенную к Солнцу молитву произносили с непокрытой головой.

Менуо, или Менесс, - лунный бог - был тесно связан с Сауле. Как постоянное появление солнца, так и исчезновение луны и возрождение ее в форме молодого месяца означали благополучие, свет и здоровье. И в наши дни верят, что растения следует сажать во время новой или полной луны, поэтому именно к ней в первую очередь и следовало обращаться с молитвой.

Лунный бог (он был мужского пола) носил звездную мантию и ездил на серых лошадях. Он часто появлялся у звездных ворот замка Сауле, ухаживал за ее дочерьми (в латвийской мифологии) и даже женился на самой Сауле. Но со свойственной ему ветреностью влюбился в Аушрине (в переводе с литовского - "утренняя звезда"), тогда разгневанная Сауле и бог грома Перкунас разрубили его надвое (в литовской мифологии). Наконец он женился на носительнице лунного купола и, когда пересчитывал звезды, обнаружил, что все были на месте, кроме Аусеклиса (в переводе с латышского - "утренняя звезда").

В прусской мифологии известен и другой бог света, который в письменных источниках XVI века именуется Свайстикс, а в современном латышском - Звайгздис (от звайгзде - "звезда").

Небесного кузнеца Калвайтиса изображали с молотом у воды, или с кольцом на небе, или с Короной зари, серебряным поясом и золотыми стременами, выкованными для сыновей Диеваса. Считали, что каждое утро он ковал новое солнце ("кольцо", "корону"). Когда он ковал в облаках, то кусочки серебра разлетались и падали вниз, в воду.

В балтийской мифологии Калвайтис, или Калвелис, соотносился с греческим Гефестом, скандинавским Велундом, финским Илмариненом. Молот его был необычайных размеров. Иероним из Праги, литовский миссионер, заметил в 1431 году, что литовцы почитали не только Солнце, но также и железный молот редкой величины. Полагали, что именно с его помощью удалось освободить Солнце из заключения.

Бог грома, властитель воздуха Перкунас, был решительным мужчиной с медной бородой и топором или молотом в руке. Он путешествовал по небу в огненной грохочущей двухколесной колеснице, запряженной одним или двумя козлами. Когда слышали гром и видели молнию, то говорили:

Едет Перкон издалека,

Громыхает за рекою.

Эй, скорее убирайте,

Что сушить повесили (33 702).

Замок Перкунаса находился на высокой горе (в небе). Бог был справедлив, но беспокоен и нетерпелив, он великий враг злых духов, дьяволов, выступает против любой несправедливости или недобрых людей. Он отыскивает дьявола и поражает его молнией, бросает свой топор или пускает стрелы в злодеев, мечет молнии в их дома. Перкунас не выносит лжецов, воров или эгоистичных и пустых людей. Дерево или камень, пораженные молнией, защищают от злых духов и помогают от болезней, прежде всего от зубной боли, лихорадки и икоты.

Бог гремит, бог гремит. Метит громом в крепкий дуб. Жар на землю сыплется (33 700).

Каменные стрелы Перкунаса обладают особой животворящей силой. И в наши дни их называют "пулями Перкунаса" (каменные или бронзовые топоры, боевые топоры в доисторические времена часто украшали зигзагами - символом молнии и кругами - символами солнца). Вплоть до исторических времен в качестве амулетов носили миниатюрные топорики из бронзы. Считали, что Перкунас также очищает землю от зимних духов. После того как первая весенняя гроза пробуждала землю, быстро начинала расти трава, прорастало зерно, деревья покрывались листвой.

Кроме лошади и козла, символами мужской, животворящей силы считались также бык, олень и лебедь. Безвредная змейка, уж (по-литовски - жалтис), играла важную роль в сексуальной сфере. Считалось добрым знаком, когда уж жил в доме, под кроватью, или в каком-нибудь уголке, или даже на почетном месте у стола. Верили, что он приносит счастье и процветание, усиливая плодородие земли, и способствует деторождению. Встреча с ужом означала свадьбу или прибавление в семействе.

В литовском фольклоре жалтис выступает и как посланец богов. Он любим Солнцем, убийство ужа приравнивалось к преступлению. "При виде мертвого ужа и Солнце плачет", - говорится в пословице. Обозначение в литовском "змеи" как gyvate (живате) указывает на связи со словами gyvybe, gyvata - "жизнь", "жизнеспособность". Другим мистическим, приносящим богатство существом, известным из ранних письменных источников, а также из фольклора, считается Айтварас (летающая ^мея). Иногда он имеет голову ужа и длинный хвост, который светится, когда Айтварас летит по воздуху. Иногда его представляют в виде золотого петуха.

Все балтийские народы имеют развитый и древний культ огня. Огню поклонялись и считали его бессмертным. На высоких горах и на речных берегах находились официальные племенные святилища, там горел огонь, охранявшийся жрецами. В каждом доме размещался священный очаг, где постоянно поддерживали огонь. Только раз в году, накануне праздника летнего солнцестояния, его символически гасили и затем снова разжигали.

Огонь по аналогии с Солнцем считался божеством, требующим жертв. Латыши называли пламя "матерью огня" {uguns mate), в Литве - Gagija (от глагола gaubti - "укрывать"), в Пруссии - Panike - маленьким огнем". Его "кормили" и тщательно оберегали, хозяйка дома укрывала на ночь угли в очаге. Огонь считали очистительным элементом и символом счастья. В одних мифах рассказывалось, что огонь был принесен на землю Перкунасом во время бури, в других - птицей, обычно ласточкой, которая сгорела, пока несла его людям.

Объем настоящего издания не позволяет более детально представить все, что зафиксировали христианские миссионеры в балтийских землях, или нарисовать более полную картину народных верований, которые оставались в фольклоре практически в том же самом виде, что и в ранний период ее бытования.

Надеюсь только, что даже из представленного нами краткого очерка читатель сможет составить общее представление об верованиях балтов, в которых сохранились основные вехи древней истории, которые тесно соотносятся с первыми известными религиями индоевропейских народов, прежде всего индоиранскими верованиями. Об этом свидетельствуют культ мертвых, погребальные обряды, попечение небесных божеств, таких, как Солнце, культы змеи, лошади, воды и огня. В то же время сохранилось и крестьянское представление о реальном мире и его разнообразном природном окружении, поддерживаемые глубоким благоговением человека перед всем живым: лесом, деревьями и цветами, - а также глубокой нерушимой связью с животными и птицами.

Рассматривая древнейшие верования балтов, мы исходили из того, что все древние религии воплощали единый взгляд на мир, существенная часть которого сохранилась и в памяти современных литовцев и латышей, продолжая вдохновлять поэтов, художников и музыкантов.

Материал из архива журнала Uleyrus. Цены, нормы и модели техники меняются: перед покупкой и работами сверяйтесь с инструкцией производителя и официальными источниками. Нашли ошибку - напишите на admin@uleyrus.cc.