Архимандрит Савва (Мажуко). Искусство быть любимым

Автор "Правмира" архимандрит Савва (Мажуко) сделал настолько шокирующее признание относительно того, как он произносит свои речи перед аудиторией, что веков 15 назад его после таких откровений отправили бы к опытному старцу на исцеление духа. Этот человек явно находится под очень серьезным воздействием демонов.

Архимандрит дает возможность бесу говорить через себя

Вот что сказал архимандрит Савва в интервью порталу "Православие и мир": "Чаще всего я выхожу к аудитории, не зная, что буду говорить. И в тот момент, когда я вижу лица людей, что-то происходит, и я говорю то, что само говорится; просто позволяю этому говорить через себя. Поэтому темы бывают неожиданные, и мне самому интересно услышать, что я скажу. Вот вчера я рассказывал о богословском смысле фильма "Отряд самоубийц" с Джаредом Лето и сам удивился тому, что я вдруг об этом фильме заговорил. И думаю: "О, это даже интересно. Надо, может быть, записать?"

Игумен Ефрем (Виноградов-Лакербая), издающий свои книги под псевдонимом "Игумен N", написал целую книгу о таких людях, которые сами не знают, что говорят и что пишут, и которые потом удивляются тому, что они написали и наговорили. Она называется "От чего нас хотят "спасти" НЛО, экстрасенсы, оккультисты, маги" .

В этой книге игумен Ефрем рассказывает об известных писателях, живописцах и композиторах, которые работали под диктовку бесов. Одним из таких контактеров была Марина Цветаева. Вот как она описывала процесс своего творчества: "Что-то, кто-то в тебя вселяется, твоя рука исполнитель - не тебя, а того , что через тебя хочет быть". "Того" - значит, беса.

Архимандрит Савва (Мажуко) говорит в своем интервью примерно то же, что говорила Цветаева: "Позволяю этому говорить через себя". "Этому" - значит, бесу, который контактирует с архимандритом. И из откровений архимандрита видно, что он - только исполнитель, что кто-то через него доносит свои идеи до людей. Сам оратор не принимает никакого осмысленного участия в своем выступлении. Архимандрит Савва даже порой удивляется - что это через него вышло? Более того, он даже выражает желание записывать то, что через него вышло, так как эти мысли - не его.

Иногда, когда я пишу статью, я понимаю что-нибудь новое о том, о чем пишу. Но при этом у меня нет таких ощущений, что это кто-то доносит до меня свои мысли, и что это кто-то пишет через меня. У меня есть ощущение, что мой мозг на ходу анализирует ситуацию, и что мой мозг приходит в результате анализа к таким выводам. И я совсем не удивляюсь тем выводам, которые появляются в моей голове во время написания статьи, как и не удивляюсь тому, что я написала. Так что я не отрицаю того, что мозг может выдавать что-то новое в то время, как человек письменно или устно говорит, но то, что происходит с архимандритом Саввой (Мажуко) во время его выступлений, выходит за рамки нормального процесса.

Игумен Ефрем пишет в своей книге про Марину Цветаеву: "В творчестве Цветаевой мы можем наблюдать слегка прикрытую богоборческую, греховную направленность, которая вообще характерна для творчества контактеров".

У архимандрита Саввы тоже в его речах и в его "правмировских" статьях наблюдается богоборческая и греховная направленность. Богоборческая направленность видна даже в этом, новейшем, интервью. Архимандрит в одном предложении говорит, что он борется с Богом, а также клевещет на ветхозаветного праведника Иакова, называя его богоборцем: "Наши взаимоотношения с Богом - это выход на поединок, не случайно так трогает один из самых глубоких сюжетов книги Бытия - Иаков, который боролся с Кем-то при реке, Израиль-Богоборец". Вот только пусть архимандрит Савва не клевещет на настоящих христиан: у них взаимоотношения с Богом - это не поединок и не борьба, а благоговейное почитание Творца и послушание Ему.

А вот как архимандрит Савва описывает облачение православных священников и как он оценивает их проповедь: "Особенно люди молодые к этому чувствительны. Они видят на амвоне странно одетого мужчину, который несет пафосную чушь. И не верят. И так и воспринимают священника - как дурилку картонную" (это взято из этого же интервью). Мне кажется, что настоящий православный монах не может называть священников картонными дурилками, и говорить, что они странно одеты и несут пафосную чушь. Это слова беса, с которыми нас любезно ознакомили портал "Православие и мир", получивший несколько лет назад премию правительства России "За большой вклад в духовно-нравственное воспитание", и насельник православного монастыря.

Этой весной архимандрит Савва (Мажуко) сказал на презентации своей книги, что надо пустословить, и что отказ от пустословия вреден, он может обернуться для некоторых людей депрессией. Это прямое восстание против слов Христа, сказавшего, что за каждое праздное слово люди дадут ответ в день суда, а также восстание против заповеди святых отцов не пустословить.

Также весной этот насельник белорусского монастыря написал в своей "правмировской" статье: "Нормальный человек может обижаться и должен обижаться". Между тем, как говорил архимандрит Иоанн (Крестьянкин), обидчивость проистекает от отсутствия кротости и смирения, а также от самоцена, который надо разрушить в себе. То есть обидчивость - это дурное качество, у здоровых духом людей ее нет.

А прошлой весной через архимандрита Савву (Мажуко) неожиданно вылезла атеистическая пропаганда 20-х годов ХХ века, что сделало для внимательных наблюдателей явным наличие у этого гражданина контакта с нечистым духом. Ведь и за атеистической пропагандой 20-х годов, и за этими словами архимандрита стояли бесы. Может быть, это вообще сказал все один и тот же бес. Привожу тут выдержки из "правмировской" статьи архимандрита Саввы и из статьи журнала "Безбожник у станка" о праздновании христианами Пасхи.

Это написал архимандрит:

"Разговение - настоящее бедствие для некоторых семей. Люди с ужасом ждут праздника. Частично это связано с тем, что постное воздержание воспринимается не как навык и сознательно поставленная привычка, а как кандалы, "бетонная плита", которая придавила, но на время, и "нам бы день простоять да ночь продержаться". С такой установкой, действительно, весь праздник превратится в полный разнос, самозабвенный загул, а у некоторых и запой, когда человек вдруг на Радоницу отчаянно пытается вспомнить: кто эти люди, откуда здесь этот диван, кто меня накрыл газеткой и успел ли я, в конце концов, освятить свои куличи?"

А это написал "Безбожник у станка":

"Детишки красные яйца катают, а отцы уже песни орут. К вечеру поселок весь гудит, ревет. Окна вышибают вместе с рамами, двери с петель. После праздника редкий дом целый стоит. Буйства, драки, да не так, что по носам, а ребра ломают, руки из гнезда выворачивают. Баб бьют почем зря спьяну, а потом с похмелья. В больницу везут раненых да калеченных, фершал не успевает кости заправлять, да и сам выпивши".

Не буду тут приводить все примеры диких высказываний архимандрита Саввы (Мажуко) - он очень плодовитый автор и все время изрыгает ужасные вещи, несовместимые с христианством. Полностью с его творчеством можно ознакомиться на сайте портала "Православие и мир".

Бес, руководящий архимандритом, выступает за новое христианство

В этом новейшем интервью есть очень интересный пассаж. Архимандрит Савва говорит, что нечего читать святых отцов - их тексты устарели, и они вредны даже современным монахам, а не то, что мирянам. Он призывает современных публицистов и богословов "создавать язык благовестия, понятный современнику" и "нормальным современным русским языком проговорить те опыты, которые составляют самую суть христианской жизни".

Как могут наши современные публицисты и богословы, погрязшие в грехах и страстях, высказать суть христианства? Все мы прекрасно видим плоды их опытов. Я месяц назад прочитала полностью все труды преподобного Антония Великого и была шокирована: все, что у нас звучит в православных СМИ и в соцсетях, полностью противоречит тому, что говорил и чему учил преподобный Антоний Великий. У нас через интернет распространяется не настоящее христианство, а подделка, фальшивка! А архимандрит Савва и вещающий через него бес призывают псевдоправославных публицистов и богословов к умножению подделок под христианство, чтобы ни одна тема, звучащая у святых отцов, не осталась без своего антипода.

Архимандрит Лазарь (Абашидзе) еще в конце ХХ века то ли провидел то, что у нас сейчас будет творится, то ли по начальным признакам догадался, к чему все придет, но вот что он написал про поддельное христианство, которое расцвело буйным цветом перед концом света: "Последнее христианство возьмет от древнего только оболочку, содержание же незаметно будет подменено новым духом, иным стилем жизни, образом мышления и другими ценностями. Секуляризованное христианство, с обрезанными крыльями, не только не страшно дьяволу, но еще и сослужит ему службу: ведь и антихрист будет выдавать себя за Христа, за Мессию, за Богочеловека. Дьявол, уготовляя путь антихристу, будет заинтересован в распространении во всём мире обмирщённого, обезжизненного, формального христианства и даже все религии постарается "сдружить" с ним. Все религии признают свое "духовное родство" с христианством, и даже будут восхищаться высотой его учения, святостью его нравственных требований, красотой его символики и т.д. Многие, даже сами наивные христиане, будут рукоплескать, видя такое почтительное отношение мира к их вере и с горячим энтузиазмом, оставив на произвол свои страсти и духовные язвы, устремятся в порыве плотской ревности проповедовать всему миру свое секуляризованное христианство. Про таких проповедников говорит Писание: "Я не посылал пророков сих, а они сами побежали; Я не говорил им, а они пророчествовали" (Иер. 23, 21). Проповедуя приземлённое, приспособленное к плотской воле падшего человечества "христианство", эти "ревностные глашатаи слова евангельского" будут на самом деле отводить мир от Христа и склонять его на стезю антихристову. Но сами эти проповедники не заметят этого".

На самом деле труды святых отцов для настоящих христиан не устаревают и даже не приедаются. Вот что пишет архимандрит Рафаил (Карелин) о том, что видят в этих трудах истинные последователи Христа: "Творения святых отцов раскрываются перед человеком постепенно в соответствии с образом его жизни и личного аскетизма. По мере духовного возрастания человек будет находить у святых отцов всегда новое - то, что было раньше скрыто от него. Поэтому понимание святоотеческих творений всегда остается незаконченным и незавершенным процессом".

Наставники архимандрита Саввы понимали, что он может плохо кончить

В этом же "правмировском" интервью поруганный бесами архимандрит сказал: "Но до определенного возраста у меня бывали очень сложные ситуации, потому что ни наш епископ покойный, ни наш покойный настоятель не разделяли моего стиля, и мне было очень тяжело, мучительно тяжело, и это длилось годами. Я даже удивляюсь, как вообще выжил в этой ситуации, потому что с собой я сделать ничего не мог. Сколько меня срамили, обличали... Наш епископ выходил на проповедь, и все привычно переглядывались, потому что тема была известна: "Всецерковная борьба с гордостью отца Саввы". Я гордый человек, но я с этим смирился. Что уж тут поделаешь?"

Но вот настоятель и епископ, твердо стоявшие на заветах отцов, ушли в мир иной, и архимандрит Савва расцвел буйным цветом на погибель себе и окружающим.

Алла Тучкова, журналист

Featured Posts from This Journal

• Известный святой называет таких людей, как архимандрит Савва (Мажуко), предтечами антихриста

  Архимандрит Савва (Мажуко) заявил недавно, что бесцельно молоть языком полезно, и что отказ от пустословия может привести к тяжелым последствиям....

• "Правмир" обвинил 12 апостолов в страшном грехе

  Архимандрит Савва (Мажуко) в своей "правмировской" статье грубо исказил действительность, заявив, что только благодаря апостолу Павлу...

• "Правмировский" автор написал пародию на историю из Киево-Печерского патерика

Спасутся ли иноверцы? А если они добрые? А недобрые православные спасутся? А добрые православные, но самоубийцы? Где вообще проходит граница Церкви? Размышляет игумен Савва (Мажуко), насельник Свято-Никольского мужского монастыря города Гомеля, Белоруссия.

Каждый ребенок знает, что, если стать между двумя тезками, например, двумя Наташами или Ленами - загадывай желание, и оно обязательно сбудется. Есть и другие проверенные способы: можно пожелать, глядя на падающую звезду, выпить в новогоднюю ночь шампанского с пеплом листочка с записанной мечтой, угадать, в каком ухе звенит, умело задуть свечи на именинном пироге и так далее.
Одна старушка-монахиня советовала загадывать желание во время пения Херувимской на литургии - этот способ был особенно почитаем в их монастыре за безотказность действия. Это все, конечно, наш православный фольклор, милый и безобидный, точнее: милый, когда безобидный. Но речь не о том. Оказывается, у монахинь тоже есть желания, и вообще, христиане на самом деле чего-то хотят.

Христиане хотят спастись. Это именно то, чего они хотят. Это то, чего жаждут, о чем неустанно пекутся, о чем все их помыслы, надежды и упования. Но, в то же время, это тот момент нашего религиозного опыта, который меньше всего понятен людям нецерковным. Им неясно, что же мы имеем в виду, когда говорим о спасении. Можно еще понять человека, который болеет или переживает за детей, чтобы они устроились, удачно вышли замуж, жили не бедно - просить об этом Бога очень естественно и понятно, приносить ему себя и свое время, жертвуя ради благополучия своего и близких - кто вас в этом укорит! Но ведь христиане не в этом полагают свое спасение, и вся их религиозность вовсе не исчерпывается житейскими просьбами.
Тут следует сделать оговорку. Сами верующие не всегда понимают, о чем же они просят, когда молятся о спасении или желают его хорошим людям, это печально, но - что тут поделаешь. Случается, что два верных прихожанина, разговорившись, вдруг обнаруживают, что верят в разных богов и представления о спасении у них разнятся невероятно. Так уж бывает, и довольно часто, что православных людей объединяет не вера, а какие-то совершенно посторонние вещи: обычай, болезнь, привычка, политика, страх, а иногда и просто скука.

Но многие христиане - нет, не большинство, но многие - согласны в том, что неверующие и люди других религий и исповеданий будут обязательно гореть в аду. У православных есть шанс туда не попасть - спасаются не многие. То есть спасение очень часто мыслится как избавление от адских мук. Избежавшие ада идут в рай. Если праведник едва спасается, - сокрушается , - то нечестивый и грешный где явится? (1Петр 4:18). Как говорила одна бабушка: "Мне бы, грешнице, хоть где-нибудь на краюшке там посидеть, ножки свесить". Даже очень хорошему человеку крайне трудно попасть в рай, а вы говорите - иноверцы.

Для последователей Бога-Человеколюбца это очень странная вера: убежденность в том, что всякий неправославный человек лишен спасения, то есть попадет в ад. Есть, конечно, версии более мягкие, но они скорее разновидность уже названного варианта. Некоторые православные богословы и миссионеры говорят об этом прямо, другие намеками. Но смысл один: неправославные не спасутся, что в переводе значит - гореть вам в аду! Из православных спасутся тоже не все, но лишь малая часть благочестивых людей, и гарантий - никаких.

Конечно, это рождает множество вопросов. И первый из них: может ли наследовать Царство Небесное человек, исповедующий такую веру, то есть религиозно убежденный в том, что всякий неединоверный ему человек будет за это и именно за это предан вечной муке? В какого бога верит такой человек? Можем ли мы быть уверены, что этот бог и есть Бог-Любовь? Это вопросы скорее риторические и ответ на них для меня очевиден. С другой стороны, правильно ли мы делаем, что отождествляем спасение с избавлением от ада? Лишение спасения и ад - это одно и то же? Тогда: что такое спасение? От чего мы спасаемся? Что мы можем знать о судьбе и участи людей неправославных и иноверцев?

Зерна добра

Среди древних гор, в дикой пустыне жил отшельник. Еще мальчиком он сделался монахом и стал учеником известного подвижника. В трудах воздержания, в безмолвии и бдении он и сам незаметно стал учителем, и в его скромную пещерку стали приходить люди, прося помощи и наставлений.
Однажды некий почитатель оставил старцу большую сумму денег, чтобы он мог купить себе и своему ученику припасов на зиму. Послушник, одержимый страстью сребролюбия, зарезал старца и похитил деньги. Через несколько дней в пещерку вернулся другой ученик и нашел наставника в крови и ужасных ранах, но живого. Смрад от гниющих ран пропитал келлию. Вся пещера была в крови. Старец жестоко страдал, но взял с ученика слово, что он до его кончины не будет звать никого, чтобы обнаружив его в таком состоянии, люди не стали преследовать убийцу и у того было бы больше времени, чтобы скрыться.
- Его схватят и приговорят к смерти, - говорил старец, - а я не могу этого допустить. Со временем он может исправиться и вернуться к правильной жизни.
Ученик выполнил завещание старца, и он, мужественно перенося нечеловеческую боль, скончался в своей пещерке.

Это не легенда. И старец, и его ученики - реальные лица. Они жили в начале XX века и имена их известны, как и место этих событий. Историю эту сообщает Александра Давид-Неэль в своей знаменитой книге "Мистики и маги Тибета". Да, это были самые настоящие тибетские монахи, и люди, знакомые с духовной практикой ламаизма, как и просто необычайно ревностные христиане, имеют полное право возмутиться в этом месте и прервать чтение. И понятно почему: те духовные опыты, которые описывает даже Давид-Неэль, способны вызвать ужас у любого читателя-христианина.
Вызывания демонов, поедание трупов и прочие жуткие ритуалы... Но мне нравится эта история тибетского старца, потому что она укрепляет меня в надежде на то, что никакая религия не способна убить в человеке зерно подлинно человеческого, посеянное в наши души Творцом. Никакая религия. В том числе и православие.

Позволяю себе это дерзкое высказывание, во-первых, ясно представляя, как мы, православные люди, очень часто смиренно принимаем и даже оправдываем всякие безобразия и человеконенавистнические эксперименты, лишь бы только они были облечены в ризу "православной духовности" и сопровождались благочестивой лексикой. А во-вторых... Я твердо знаю, что православная вера не исчерпывается религией и гораздо обширнее ее.

Однако вернемся к убитому старцу. Почему мне вдруг вспомнился этот случай? Потому что я считаю глубоким заблуждением убежденность в том, что всякому неправославному предстоит гореть в аду. В истории и литературе, да и просто в нашей жизни мы можем вспомнить огромное количество примеров бескорыстной жертвенности и подлинного человеколюбия, проявленного не только нехристианами, но и людьми неверующими.

Например, где-то на Кавказе живет старушка в горном ауле, и у нее козы. Она любит своих внуков, кормит их сыром и радуется их силе и красоте. Она ни слова не знает по-русски, воспитали ее в другой культуре и религии. Она молится так, как ее научила мать, живет так, чтобы быть достойной своего отца, своего народа, никому не желает зла и, главное, никому этого зла не делает. У них не было церквей и священников. Они - мусульмане. И только лишь поэтому ей и ее детям и внукам назначены адские муки?

Как можно допустить, что люди, не узнавшие Христа, но жившие согласно Его заповедям, пусть даже и не подозревая об этом, обречены на вечные муки? Спиноза, Бергсон, Бубер, Шолом-Алейхем, Януш Корчак были иудеями. Значит - горят в аду? Несмотря на всё добро, сделанное ими? Джон Донн, Шекспир, Ньютон, Льюис были англиканами. И только за это преданы посмертному мучению? Лейбниц, Кант, Шеллинг, Гёте, Гааз - протестанты. Их судьба нам известна? Великий Плотин, философ, аскет, человек, целиком отдавший себя поиску истины, всем умом и существом своим устремленный к Подлинному бытию - ему назначено вечное наказание?

Мои оппоненты скажут: рядом с Плотином и другими жили настоящие христиане, лилась мученическая кровь, Бергсон хотел креститься, но так и не сделал этого, Бубер изучал христианское богословие, Шеллинг вел переписку с православными философами - большинство из них слышали о Христе и о Его Церкви, но гордыня - да! именно гордыня! - не дала им принять истину.

Чечня когда-то была христианской, там ходили православные миссионеры, и им следовало бы вернуться к настоящей вере отцов. Как можно их добро ставить на один уровень с нашим, христианским, настоящим? Если они тоже спасаются, то тогда какая ценность нашей веры?

А я вовсе и не утверждаю, что иноверцы спасаются, я просто настаиваю, что у нас нет никаких оснований считать их обреченными на адские муки только за принадлежность к другой религии. Все евангельские реплики, связанные с посмертным наказанием грешников, указывают на главный критерий: Господь будет судить людей за преступления против любви. Достаточно вспомнить описание Страшного суда, которое дает нам Сам Судия в Евангелии от Матфея (глава 25).

Это не притча, рассказанная пророком, не сон провидца, не видение святого. Сам Господь подробно излагает ход этого судебного разбирательства. Христос приходит на суд во славе с ангелами Своими и отделяет грешников от праведников как пастырь отделяет овец от козлов. А потом идет опрос подсудимых. О чем Христос спрашивает? Не о религиозной принадлежности - увы! - не о политических взглядах, не об образованности и социальном статусе. Нагих одели? Больных посетили? Странников приютили? Голодных накормили? Жаждущих напоили? Вот и всё. А потом каждый идет туда, куда ему и следует - в радость Господа или в муку.

Ведь добро универсально. Каждый человек несет его в себе с рождения и ничего поделать с этим не может. Мы, вслед за Тертуллианом, верим, что всякая душа по природе христианка. Древние язычники тоже предчувствовали, хотя и не знали наверняка, что сотворены Кем-то по-настоящему добрым, и зерна божественного добра живут в людях и делают их способными приобщаться к божественному бытию.

Бог обитает в душе, нам открыты небесные тропы,
И от эфирных высот к нам вдохновенье летит (Наука любви III, 549) .

Это писал гениальный Овидий. А вот пророческие слова Цицерона: "Есть несомненная некая сила, которая бдит над родом человеческим и не затем растит и питает его, чтобы по преодолении стольких трудов низринуть его в смерть, как в вековечное бедствие, - нет, скорее уж мы должны считать смерть открытым для нас прибежищем и пристанищем" (Тускуланские беседы I, XLVIII, 118).

Если у этого изящного язычника была такая светлая надежда на Бога, предчувствие того, что он не сгинет понапрасну, и не на муку обречена его душа, а мир этот со всеми его красотами и чудесами, из которых человек всех чудесней, создан добрым Богом, и Ему можно доверять, то как на его фоне смотрится наша убежденность, что огромное число людей будет брошено в огонь? Не шаг ли это назад по сравнению с языческими упованиями, не знак ли это того, что мы недостаточно усвоили учение нашего Спасителя, умевшего ценить и беречь зернышки человеческого добра, где бы Он их ни находил?

Псы под трапезой
В Капернауме к Иисусу подходят иудеи и просят его исцелить слугу одного римского сотника (Мф 8; Лк 7). Они с ним были дружны, и сотник даже помогал как-то их синагоге. Иисус идет с иудеями в дом сотника, но по дороге ему встречается еще одна делегация - апостол Лука называет их друзьями сотника - т. е. сначала пришли иудеи, потом друзья, и можно предположить, что лично сотник со Христом так и не встретился, все общение проходило через посредников.

И что же друзья? Сотник просит Иисуса в дом не входить. Заметим, что правоверному иудею вообще воспрещалось входить в дом язычников. Но сотник говорит о другом: я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой; потому и себя не почел я достойным придти к Тебе; но скажи слово, и выздоровеет слуга мой (Лк 7:6-7). Интересно дальше: Иисус удивился - вот так и написано - удивился ему и, обратившись, сказал идущему за Ним народу: сказываю вам, что и в Израиле не нашел Я такой веры (Лк 7:9).

Совершенно понятно, что больной тотчас исцелился. Но меня здесь восхищает не чудо исцеления - по-другому и быть не могло. Вот - хороший человек, но - некрещеный. Правда, тогда крещеных-то и не было, и св. Иоанн Креститель, как известно, умер некрещеным и ни разу в жизни не причащался. Иноверец, язычник, человек другой крови и чужого языка. Человек-то он добрый, и иудеям он нравится, но ведь - один из них, из захватчиков, оккупант, идолопоклонник. И вот веру такого человека Христос ставит в пример иудеям, просвещенным и правильно спасающимся. И это не единственный случай, когда Господь прославляет веру людей другой веры и племени.

Вот история о десяти прокаженных (Лк 17). Господь велит им показаться священникам, и несчастные исцеляются по дороге, но поблагодарить Христа за исцеление догадался только один. "К сожалению", это был самарянин, человек нечистый для иудея - по крови и религии. Но Господь прославляет благодарность это самарянина, ставит ее в пример.

И такая красивая история о вере хананеянки в 15 главе Матфея! Какая мудрая женщина, какой урок смирения для всякого верующего! У нее болела дочь, это было беснование - болезнь страшная и стыдная. Она не просила об исцелении, она кричала вслед Христу. А Он молчал. Будто и не слышал ничего. Уже и ученики устали от крика и просили Учителя что-нибудь сделать.
- Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам.
- Так, Господи! но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их.
- О, женщина! Велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему.
Как это, наверное, здорово услышать, как Творец восхищается тобой. Каждый ребенок мечтает о том, чтобы отец им гордился. Об этом не говорят вслух, многие даже не осознают этого своего тайного желания, но так хочется, чтобы кто-то большой и настоящий радовался тебе, гордился тобою, заметил твой маленький, но очень важный труд.

Господь всегда замечает добро. Он Тот, Кто умеет гордиться своими детьми, вселять в них бодрость, надежду и утешение. Христос удивился вере сотника, прославил благодарность самарянина, похвалил смирение хананеянки. Он замечает крупицы добра в нашей жизни и не смотрит на лица, цвет кожи или вероисповедание. Добро везде остается добром, и оно встречается, порой в самых неожиданных местах.
Апостол Павел, который со знанием дела и за дело обличал языческие нравы, тем не менее, писал: когда язычники не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую (Рим 2:14-15). Заметим, апостол говорит, что язычники творят добро по природе - вот как верует Церковь, а мы перефразируем эту мысль словами Тертуллиана, утверждая, что каждая душа христианка именно по природе, по своему богообразному устроению.

Так что же - может, и не надо им и христианство проповедовать? Если душа и так христианка, по самой природе, зачем ее снова, как бы вторично обращать в христианство? Будем внимательны. Мы только что привели мысль апостола Павла из послания к римлянам. Это он произнес такое суждение о язычниках, и, тем не менее, ни капли не сомневаясь, обошел с проповедью о Христе всю вселенную. Значит, для него это не было противоречием. Ведь он проповедовал не новую этику или социально-политическое учение, и не новую философию. Он говорил людям о Христе - Спасителе, Боге-Человеколюбце, Победителе смерти, Творце этого мира.

Люди по природе, как-то совершенно естественно стремились и стремятся к Добру, Истине и Красоте, но они никак не могли понять, откуда в них это. Апостол им объяснил, в Кого они такие пошли, Чей образ они носят. Он не только говорил о Христе, но еще и приводил к Нему, и это не метафора, а живой опыт охристовления.

Урок смирения

Но - кто же тогда горит в аду? Кто-то же должен гореть в аду. Должны же быть точно известны люди, списки, реестры - кто-то же горит. О ком мы вообще можем точно сказать, что он горит в аду, высказать такое богословски обоснованное суждение ясно и отчетливо? Кто эти люди? Вот - из умерших: еретики, политики, поп-звезды, великие грешники и злодеи, самоубийцы, и, безусловно, Гитлер, Сталин, Джек-потрошитель - горят?

Был такой некрасивый случай. Батюшка освящал квартиру моим знакомым. У них случилась трагедия - отец повесился. Священник долго и искренно молился, кропил святой водой и мазал маслом, и под конец, снимая епитрахиль, изрек: ваш отец сейчас в самых глубоких недрах ада, в самом жестоком пламени, и пребудет там вечно...

Какие у нас все-таки терпеливые женщины. И удивительная способность - молча терпеть самое угрюмое хамство, еще и облаченное в богословскую лексику. Хотя, кто из верующих может сказать про себя, что он никогда не был подвержен "приступам благочестия"?

Так горят самоубийцы в аду или не горят? Правильный ответ: мы не знаем. Это действительно единственный правильный ответ. А как же церковные обычаи: не отпевать, не поминать, не ставить креста? Очень правильные обычаи, и не стоит ими пренебрегать. Но это воспитательная, педагогическая мера. Никак не приговор или вердикт, постановление о вечной муке в аду. Такие дисциплинарные меры нужны живым и именно как лекарство от суицидов, профилактика самоубийств эти церковные нормы очень эффективно работали многие века и все еще работают, но совсем не дают нам оснований считать, что вот этот конкретный самоубийца непременно горит в аду.

Мы просто не знаем, что происходило с человеком в последние секунды его жизни, что случилось в этот момент между ним и Богом. Самоубийство - страшный грех, обрекающий человека на вечную муку. Но мы говорим о поступке, поступок оцениваем, но не человека, не его судьбу взвешиваем, да и никто не давал нам такого права. О Гитлере и Сталине мы тоже не можем сказать с последней точностью, где они обретаются. Господь учит нас смирять себя в своих суждениях и выводах, и если нам кажется, что христианство способно ответить на все вопросы, мы ошиблись в выборе религии.

Одно можно сказать с определенностью и только о себе самом: я - самый большой грешник и хуже всех. Этой практике самообличения нас учит апостол Павел: Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый (1Тим 1:15), и мы читаем эти слова, приступая к Чаше. Хотя грешниками себя и признаем, но к Чаше все равно подходим, потому что засуживать себя нам тоже не позволено. О каждом из нас, окаянном грешнике, последнее слово произнесет Господь, Он все знает, и от Него не утаивается ни одна капля слезная, ниж е капли часть некая.

В евангелии от Иоанна есть такой загадочный эпизод. Христос собирает своих первых учеников. Находит Андрея, Петра, Филиппа. Вот ведут к нему Нафанаила, и Господь говорит:
- Вот подлинно израильтянин, в котором нет лукавства.
- Почему Ты знаешь меня?
- Прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя (Ин 1:47-48).
О чем это они говорят? Кто может подслушать этот разговор, разгадать его скрытый смысл? Что там было под смоковницей? Почему Нафанаил всё понял, а мы - нет? Это, видимо, так и останется загадкой.
Похожий случай - призвание Левия Матфея. Почему он вдруг всё оставил, встал и пошёл за Христом? Господь просто сказал: следуй за Мною. И он встал и последовал за Ним (Мф 9:9). Разве так может быть? Без особых знамений, чудес, пламенных речей. Что скрывает эта евангельская лаконичность? Что-то произошло между Христом и будущим апостолом. Какая-то тайна, скрытая ото всех остальных.

В доме Симона фарисея Христа радушно принимали и угощали с уважением и любопытством. И вот некая женщина, известная в городе грешница, незаметно подходит ко Христу сзади и, рыдая, разбивает сосуд с драгоценным миром, целует Господу ноги, отирает их миром и со слезами молча сидит у ног Спасителя. Самая безмолвная женщина Нового Завета! Ни слова не произнесла та, которой, видимо, было, что сказать. И Христос ее ни о чем не спрашивал, только сказал: прощаются тебе грехи... вера твоя спасла тебя; иди с миром (Лк 7:48, 50).

От чего спасла? Кого спасла? Кто эта женщина? О чем она просила? Нам этого никто не говорит. Какая-то тайна совершалась на глазах у многих, но Господь не открыл ее никому.

Ведь Господь говорит нам не всё. На многие вопросы Он так и не отвечает. Нам дано знать только необходимое. Так и в вопросе о посмертной участи иноверцев, о исторических судьбах, по которым почему-то попускается существование других вер и религий, нам не дано знать всего, а многое просто скрыто, и единственное, что нам остается, это молчаливое и смиренное доверие Богу.

Есть апостольский завет: не судите внешних (1Кор 5:13). Люди, находящиеся вне церковного общения, их судьбы и пути спасения закрыты для нас. Мы просто помним, что Бог есть Любовь, и Он Тот, Кто не желает погибели человеку: Ты любишь всё существующее, и ничем не гнушаешься, что сотворил; ибо не создал бы, если бы что ненавидел (Прем 11:25), и от Него не сокрыто ни наше добро, ни наше зло - христианин ты или язычник, эллин или иудей.

Потому мы не смеем приговаривать иноверца к адским мукам только в силу его непринадлежности Христовой Церкви - внешним судит Бог (1Кор 5:14). Но вместе с тем мы и не можем утверждать, что иноверцы спасаются: люди, внешние Церкви, не обязательно идут в ад, но это еще не значит, что они спасаются. И дело не в том, что существует какое-то промежуточное состояние, вроде тех, что описаны в дантовской поэме. Просто сам богословский термин "спасение" имеет четко определенное библейское значение.

Вождь спасения

Если мы внимательно вчитаемся в библейский текст, то вдруг откроем для себя, что термин "спасение" понимается нами слишком однобоко, если не совсем узко. Для нас спасение - это возможность попасть в рай и избежать ада. Но авторы Библии вкладывали другой смысл в это хорошо известное понятие. Если говорить несколько упрощенно, то для людей библейской культуры спасение - это то, что связано с Мессией, с Его явлением, служением, Его Царством, наконец.

Святой праведный Симеон Богоприимец, который, как и Предтеча, умер некрещеным, принимая на руки Божественного Младенца, произнес: видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицем всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля (Лк 2:30-32). Ясно, что речь здесь не о загробных муках или блаженстве. Праведный старец увидел не ад и рай в их физическом исполнении, он держал на руках Спасителя.

Христос - это и есть Спасение, обетованный Мессия, память и откровение о Котором ревностно берегли иудеи, Которого ждали, о Котором вещали все их пророки, потому что именно среди этого народа обещано было рождение Спасителя всего человечества, Вождя Спасения (Евр 2:10). Потому и самарянке Сам Господь говорит, что спасение от иудеев (Ин 4:22), потому что им принадлежат усыновление, и слава, и заветы, и законоположение, и богослужение, и обетования; их и отцы, и от них Христос по плоти, сущий над всеми Бог, благословенный во веки, аминь (Рим 9:4-5).

Об этом - вся Библия. Эта книга посвящена описанию истории Спасения, повествованию о приходе в мир обетованного Мессии, Семени жены, Которое сотрет главу змия (Быт 3:15). Потому мы и не можем говорить о спасении вне Христа. Это полная бессмыслица, ввиду тождества Христа и спасения. Нет другого Христа, нет другого Мессии, нет другого спасения. Нет ни в ком ином спасения, - говорит апостол Петр. - Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись (Деян 4:11-12).
Иноверцы могут быть очень хорошими людьми, их культура, философия и традиции могут поражать изобилием смыслов и моральной высотой, прозрения и предчувствия их мудрецов и пророков будут удивительным образом согласовываться с Евангелием, и даже как будто в изяществе и глубине превосходить все наши священные тексты, но это человеческое, слишком человеческое.

Господь через необычное и назойливое видение заставляет апостола Петра переступить через свое еврейское воспитание и несокрушимые предубеждения, чтобы войти в дом язычника и возвестить ему слово спасения. Корнилий сотник - добрый человек, не знавший Христа, не ведавший Спасения. Человек благочестивый, много молившийся и творивший милостыню, любимый и почитаемый всеми. Можно было ему остаться на этом уровне человеческого добра, - а это немало, - но Господь посылает ему ангела - всего лишь вестника, а не апостола - велеть Корнилию призвать святого Петра: он скажет тебе слова, которыми спасешься ты и весь дом твой (Деян 10:6).

Корнилий - языческий сотник, богобоязненный, добродетельный и благочестивый, может быть даже святой, но и он нуждался в спасении, то есть во Христе. Потому могу предположить, что одно из самых первых самоназваний христиан было "спасаемые" - σωζομ?νοι: Господь же ежедневно прилагал спасаемых к Церкви (Деян 2:47).

Когда мы рассуждаем на темы: спасутся ли иноверцы? как мне спастись? что есть спасение? - нам следует всегда возвращаться к Писанию, а оно говорит, что основанием, целью и самой энергией спасения является Христос, именно Он - Альфа и Омега спасения. Мне не хочется здесь расшифровывать термин "спасение" как соединение с Богом, обожение. Мы не соединения ищем, а Самого Христа, не обожения чаем, а Самого Бога. Ад или рай, добродетели и падения - всё меркнет и делается мелким перед Ликом Спасителя, и самые привлекательные посмертные блаженства делаются пустыми и ненужными, если я не с Ним.

Святые не боялись страданий от мучителей и богоборцев, они даже ада не страшились, потому что жили Христом и во Христе. Апостол Павел из любви к ближним, упорным братьям своим по крови, желал быть отлученным (Рим 9:3) только ради того, чтобы и они узнали своего Спасителя, встретили Того, Кто есть Сама Жизнь. К такой жертвенности его подвигало Само Спасение, это вопиет в апостоле любовь Христова, живущая в нем, Жизнь, отказавшаяся от Самой Себя ради спасения людей.

Есть люди, твердо убежденные в том, что в христианстве есть ответы на все вопросы. К сожалению или к счастью, это не так, и чем глубже мы проникаемся Христовой истиной, тем больше вопросов встает перед нами. И это совсем не страшно, потому что Евангелие учит нас доверять Богу, а незакрытые вопросы - смиряться, и это очень хорошо, это правильно, ведь смирение - это и есть признак христианства. А где, по каким вехам проведены границы Церкви, мы узнаем не здесь.

Единственный верный опыт проведения этих границ описан в Апокалипсисе: там границы Церкви совпадают с границами Небесного Иерусалима, а это очень красивые стены из драгоценных камней. Вот там вопросов не будет, потому что и без них весело будет и радостно.

Мы как-то сидели на праздничной трапезе в монастыре, я стал задавать вопросы братьям: кто о чем мечтает? Наш регент сказал, вздохнув: "Знаешь, Савва, я очень горячо мечтаю погладить по голове волка или лисичку". Валерия Михайлова обсудила с архимандритом Саввой (Мажуко) его новую книгу "Апельсиновые святые" и многое для себя поняла.

Архимандрит Савва (Мажуко). Фото: Ефим Эрихман

Дети, которые не танцуют под музыку

- Интересно, что в книге с бодрым названием "Апельсиновые святые. Записки православного оптимиста" первая и последняя статьи связаны с темой смерти. Это неслучайно?

- Так получилось, что все три книги, которые я выпускал, редактировали без меня. Я писал только тексты, а что с ними дальше происходило - это уже политика издателей. Так что, когда я увидел, что я - оптимист, то долго смеялся! Потому что я не оптимист совсем. Я реалист, скорее.

- Почему?

- Потому что оптимизм - это некоторая крайность, как и пессимизм, а жизнь в своей цельности протекает где-то в другом месте. Может быть, вы со мной согласитесь, если я скажу, что настоящее произведение искусства - в кино или в литературе - трогает тогда, когда сюжет складывается на грани слез и смеха, когда высвечивают что-то настоящее. Настоящая реальность там, где предел трагичного и комичного. Где-то они сходятся, и на стыке этих двух векторов появляется то, что по-настоящему трогает. Да, жизнь трагична, мы все умрем, это закон. Мы все это знаем. И это прекрасно!

- Я знаю многих людей, которые просто об этом не думают, закрывают глаза на смерть и страдания и прекрасно живут.

- Я думаю, что в таком случае человек сам себя ограничивает. Зачем себя ограничивать в таком интереснейшем опыте, прекрасном опыте? Как раз на этом обрыве себя проявляют самые глубинные человеческие интуиции, самые подлинные, понимаете? Если ты живешь очень комфортной жизнью, прячешься от боли и от радости, ты себя чего-то очень важного лишаешь.

- Для чего от радости-то прятаться?

- А мы ведь радости тоже боимся, радости в полный голос, это нам тоже недоступно. Совсем недавно у нас был праздник для детей из малообеспеченных семей, мы на Рождество его всегда устраиваем. Делали небольшой концерт для малышей, и меня удивило, что, когда играла музыка, очень веселая, дети не танцевали...

- Сколько им было лет?

- Первый - шестой класс - такая "разбежка". Они не танцевали, потому что они уже немножко покалечены школой. Ведь это так здорово, когда играет музыка, и человек сразу начинает танцевать! Я вчера шел на презентацию книги, и на пешеходном переходе мы ждали зеленого света светофора, а вдали играл живой оркестр - выдували медь, терзали барабаны. "Очи черные", как сейчас помню, играли. И девушка прямо на пешеходном переходе, ожидая зеленого света, принялась танцевать. Это было так здорово! Если бы я не носил подрясник, я бы тоже танцевал.

Так что мне было обидно за тех деток, потому что никто из взрослых не показал им, что можно танцевать.

- Почему существует этот запрет, на Ваш взгляд - запрет на выражение эмоций, на радость, на горе?

- Потому что мы живем в тесном мире. Вы знаете, на самом деле человеку нужно очень много места, а мы вынуждены себя ограничивать, потому что мы живем в маленьких квартирках, домах, ездим в тесном транспорте, носим тесную одежду. Чем мне нравится священническая одежда - она широкая, как будто в штору завернулся, в этом есть какой-то простор. С одной стороны, это какое-то ограничение, с другой стороны, тебе это позволяет сделать широкий шаг что ли, и широкий жест. Я не думаю, что закрытость людей в больших городах - это какая-то трагедия. Это просто зарисовка из нашей реальности...

Но мне кажется, самые подлинные чувства, самые яркие, то самое здоровое неистовство, в котором прекрасен человек, оно высвечивается только в трагические минуты жизни или же - в очень радостные.

Эти крайние точки спектра - их не нужно бояться, тем более, что никто из нас их не избежит. Вуди Аллен говорил: "Я смерти не боюсь, просто я хотел бы в этот момент отсутствовать". Конечно, это каламбур, но, с другой стороны, я считаю, что надо присутствовать! Потому что смерть - это часть моей биографии, и это нужно пережить.

Конечно, хорошо такое говорить, когда ты здоров, и тебе кажется, будто у тебя еще есть очень много времени

Знаете, мы постоянно проводим на большие праздники Литургию для наших инвалидов, детей-инвалидов. Она всегда совершается в будний день, когда в церкви практически нет людей. И вот представьте, вся церковь наполняется покалеченными детками: кто-то не умеет разговаривать, у кого-то ДЦП, у кого-то аутизм, кто-то дергается, кто-то на колясочке - ходить не может. Вот они с родителями приезжают, и весь храм - в этих детках и в этих родителях.

Вы знаете, для меня это всегда откровение. Я любуюсь, глядя на родителей и на детей, потому что им не нужно одергивать себя и рефлексировать по поводу тех людей, которые стоят рядом, оправдывать себя как-то или же стыдиться своего ребенка, стыдиться его болезни. Они здесь совершенно открыты, они среди своих, они с таким восторгом смотрят на своих детей, с таким восхищением! Эти мамы по-настоящему гордятся своими детьми. Ребенок, который не может два слова сказать нормально, но она им гордится, она счастлива, что он есть! Он есть - и для нее это бескрайне много.

Простые люди ближе к жизни

- Любой человек, глядя на таких деток, глядя на безвинные страдания, наверное, хотя бы раз в жизни задавался вопросом: "Господи, как же так?". Вам приходилось когда-нибудь сомневаться в Боге?

- Нет, у меня никогда таких проблем, честно говоря, не было, потому что воспитывался я среди очень простых людей. Я вырос в районе, который у нас называется Сельмаш - это заводской район, бандитский. И периодически выступаю в роли переводчика между двумя разными мирами - миром интеллигенции, рафинированной, и миром этих простых заводских людей, которые не понимают трагизма и проблем, которыми мучаются интеллектуалы и "изощренцы", как мы их называем - люди, которые привыкли к каким-то высоким эстетским образцам. С другой стороны, интеллектуалы не понимают, чем мучаются эти простые люди!

Вы знаете, я просто видел, как моя бабушка или прабабушка, мама, дедушка, отец реагировали на какие-то жизненные сложности, на болезни и так далее - я никогда не видел ни примеси ропота или какого-то протеста. Люди принимали тяжелые обстоятельства как должное, потому что это жизнь. У кого-то должны рождаться такие дети - значит, у меня родился. Здесь есть какая-то очень мудрая простота, мне кажется.

- Получается, простые люди ближе к жизни?

- Да, вы правильно сказали, они ближе к жизни. Эти простые люди, особенно люди, которые знали бедность и голод, они очень ценят само то, что они живы. Сам факт. С этого факта, с переживания того, что ты жив, начинается любая философия.

Я недавно читал о Николае Рыбникове - это один из моих любимых советских актеров. Помните, "Весна на Заречной улице", "Девушка без адреса"? Он поет знаменитую песню: "Когда весна придет, не знаю...". Так вот его в 11 лет с мамой эвакуировали, в 1941 году, в безопасный город Сталинград... Никто тогда не знал, чем это закончится. И когда город поливали огнем, жители просто хаотично переправлялись через реку, кто как мог. Этот 11-летний мальчик, который не умел плавать, хватался за борта лодок, ему отбили руки, пытаясь его отцепить, потому что лодки были перегружены, но он все равно цеплялся, держался и как-то переплыл реку.

Меня потрясла его фраза, когда он вспоминал об этом событии. Он говорил, что после этой переправы его так распирает жажда жизни, что он не может никак надышаться, нажиться никак не может! Это признание дорогого стоит.

Мне кажется, Господь иной раз нас одергивает, чтобы мы бросили гоняться за иллюзиями, за такими, как карьера, деньги, признание, слава, а пережили сам факт того, что мы живы.

Простые люди, которые кожей переживают, что живут, они, может быть, не способны это отрефлексировать, но они в восторге от этого!

Замечательный французский писатель Эрик-Эммануэль Шмитт недавно издал книгу очень исповедального характера. Может быть, в литературном отношении она слабая, но... просто я всегда подозревал, что он - христианин! В этой книге он говорит о том, как обрел веру. От своей праздной парижской жизни он решил предаться экстремальному туризму и уехал в Сахару на экскурсию. И там заблудился, отбившись от их экспедиции... Он сутки с небольшим провел один среди песка и неба и в этом ужасе он обрел Бога. И вот этот писатель тоже признается, что его биография началась с момента, когда он в детстве начал задумываться и вдруг пережил открытие о том, что он жив. Мне кажется, нужно держаться за это - за то, что ты жив, за то, что кто-то жив.

Знаете, чем нас утешает христианство? Тем, что если ты жив, то это уже навсегда, с этим ничего никогда не поделаешь!

Даже если жизнь твоя трагична, даже если случаются какие-то жуткие эпизоды, ты все равно жив. И это настолько много, что к этому уже ничего нельзя прибавить. Какова будет эта жизнь, будет в ней много счастья, радости, веселья или нет - это, на самом деле, даже по сравнению с самим фактом жизни не так уж и значительно.

- Как вам кажется, а как нам, "рафинированным интеллигентам", вернуться к этой простоте? В Сахару же не каждый поедет, правда?

- Надо делать . Открытие, которое я в своей жизни совершил совсем недавно - нужно делать . Мы постоянно думаем, колеблемся, что-то решаем, а нужно что-то начать делать. Одна моя приятельница как-то написала мне в письме: "Сидела на Новый год грустная-грустная и думала, что это был за год такой - и здесь у меня не сложилось, и там я обожглась, и то не срослось. Сидела, клевала носом в салат, чуть ли не капая слезой в шампанское. И тут до меня дошло: если хочешь порадоваться, порадуй другого! Пошла в соседнюю комнату, переоделась Бабой Ягой, пририсовала себе румяна, повязалась платком, зашла и разыграла целую сценку со своими близкими и родными. И превратила этот, казалось бы, грустный и одинокий вечер в фонтан радости". Понимаете, надо делать!

Я как-то сделал это открытие: мне легче начинает дышаться, когда я подарки людям делаю. Можно, конечно, и творчеством каким-то заняться, для себя, но хорошо, если это - для кого-то. Если еще и с кем-то... Потому что все самые красивые вещи с нами случаются, когда мы что-то делаем.

Самая крепкая дружба начинается... с драки

- Есть такое суждение: что человек всегда один. Что бы мы для других ни делали, с кем бы ни дружили, мы одни - на каком-то глубинном уровне всегда остаются только человек и Господь. Согласны?

- Нет, не согласен. Человек никогда не один. Одиночество - это, чаще всего, изнанка тоски по одиночеству. Рильке одной из своих возлюбленных писал как-то: "Мне хочется стать ежиком, свернуть лицо полностью и глядеть только в самого себя и никому его не показывать". Но это никогда не получается, всегда присутствуют какие-то люди, пусть даже портреты людей.

Мне кажется, человечество - это единый организм, и ты от него никуда не денешься. Может быть, мы страдаем от одиночества именно потому, что нам хочется как-то уединиться, но это никогда не получается, ведь каждый человек тянет за собой целый шлейф других людей.

- Вот человек приходит домой после работы, он один, сидит и грустит - какое ему дело до человечества?

- Я скажу простую очень вещь - надо молиться. Знаете, я себя сам, например, заставляю. Когда иду по улице или смотрю новости, всегда к этой новости или к этому событию стараюсь привязывать молитву о человеке, который в нем участвует. Когда ты молишься за другого человека, ты начинаешь ощущать кожей, что вы - одно. Вы идете по улице, видите, как поехала Скорая помощь, и говорите про себя: "Господи, помоги больному, помоги врачу", - и это уже не чужие для вас люди.

- Монашество - оно об одиночестве? О ёжике, который сворачивается, чтоб никто не мешал?

- Нет. В монашеских книгах такой парадокс встречается, в "Добротолюбии", например - чем больше монах удаляет себя от мира, тем ближе он к нему. Мне кажется, святые люди, чем больше они молятся и себя ощущают, тем больше начинают чувствовать других людей. Отсюда дар прозорливости, например, он ведь от кожи!

Помните, у Заболоцкого стихотворение есть про некрасивую девочку? Он восхищается этой девочкой - некрасивой, рыженькой, в драном платьишке. Она видит, как двум мальчикам отец подарил велосипед, и ликует, смеется, переживая эту их радость, как свою. И Заболоцкий в конце говорит:

А если это так, то что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?

Когда чужая радость переживается, как своя, у тебя нет барьера собственничества. Мне кажется, святые люди, всё больше приближаясь к Богу, понимают, что всё - наше, всё - мое. И я чей-то, и не только Божий, и ваш. "Искренне ваш" - это, значит, буквально нужно понимать.

- Звучит прекрасно, а почему все так не могут?

- Трусость у нас, мы боимся - боимся дружить, боимся любить.

Любая дружба и любовь, например, для меня - это всегда разновидность борьбы. Я вообще считаю, что самая крепкая дружба наверняка должна начинаться с драки, как и самая крепкая любовь.

- Борьба с чем, с кем?

- Это борьба не агрессивная, а тут, скорее, спортивный азарт, понимаете? Когда вы читаете книгу, вы сражаетесь с автором. Вы вступаете в единоборство, например, с Львом Толстым, вцепляетесь в его бороду, пытаетесь ее выдернуть, то есть понять, что он хочет сказать. Понимание - это тоже разновидность борьбы, и тут автор меня кладет на лопатки. Я пять раз читал "Анну Каренину" и никак не мог дочитать до конца, бросал этот толстый том! В конце концов, на шестой раз я прочел роман на одном дыхании, что-то до меня дошло, что-то случилось. Я этот спарринг выиграл, мне кажется.

- А что значит борьба в дружбе?

- В дружбе - то же самое. Мы постоянно должны совершать усилия, чтобы дружбу свою подтвердить. Усилия состоят в том, что мы знакомимся каждый раз, когда мы встречаем этого человека. И то же самое в семье. Почему супругам нужно быть почаще вместе, ни в коем случае надолго не разлучаться, не отпускать друг от друга, потому что каждое утро жена знакомится со своим мужем, а муж - со своей женой. Кстати, с воспитанием детей то же самое. С детьми вы сражаетесь - кто кого!

- Как же Сент-Экзюпери? Который писал, что любовь - это когда вы смотрите в одну сторону, а вовсе не когда деретесь...

- Жена заставляет мужа смотреть в одну сторону, муж ее в другую, и - кто кого! В конце концов, появится та самая сторона, куда им обоим нужно смотреть. Василий Розанов говорил, что на самом деле девушка только наполовину сделана своими родителями, всё остальное доделывает муж. То же самое справедливо в отношении мужчины - мужчину делает жена в браке. Это борьба!

Как скульптор... Знаете, как Микеланджело говорил: "Я беру кусок мрамора и отсекаю всё лишнее". Это большое усилие - с камнем работать, превратить его во что-то изящное, придать ему форму очень тяжело. В браке именно это и происходит: жена лепит что-то из мужа, муж что-то из жены, и в конце концов, получается нечто прекрасное.

Человек никогда не один, он всегда с кем-то "в браке". Монашество - это тоже брак, только это брак, заключенный с общиной.

Монашеская община - это и есть моя семья, и там тоже бывает. Монахи тоже друг другу фингалы иногда ставят. Вы что думали? У меня перед глазами эпизод из нашей монашеской жизни, когда один архимандрит за иеромонахом с палкой гоняется вокруг стога сена, а иеродиакон их разнимает. Вот тебе и борьба...

Мечта: погладить лисичку

- Отец Савва, Вы мечтали стать священником в детстве?

- Нет. Я много кем хотел быть. А когда начал ходить в церковь, я не мечтал стать священником, я просто знал, что я им стану. Это очень странно, но это так.

Недавнее сделал потрясающее открытие, до сих пор его переживаю. Мы как-то сидели на праздничной трапезе в монастыре, я стал задавать вопросы братьям: кто о чем мечтает? Наш регент сказал, вздохнув: "Знаешь, Савва, я очень горячо мечтаю погладить по голове волка или лисичку".

Человеку 60 лет, и он мечтает только об одном: чтобы погладить по голове волка! Это для меня было настоящее откровение. Я и себе задавал этот вопрос и понял, что я ни о чем мечтаю, это меня даже как-то испугало. У меня как-то всё есть, причем очень давно, мне нечего даже просить - всё, что мне нужно, у меня есть. Поэтому стать священником я не мечтал.

- Вы часто сталкиваетесь с людскими претензиями к Церкви, обращенными именно к Вам как к священнику?

- Бывает. Я недавно ехал из Москвы в Гомель, и на меня напало не только наше купе, но и с боковушки тоже на меня напали. Хотели, чтобы я дал ответ, почему попы ездят на мерседесах. Я говорю: "Ребята, я с вами еду в плацкарте на верхней полке. Какие ко мне претензии? У меня даже машины нет". Но нет - дай ответ, пожалуйста.

Чаще всего, когда люди начинают высказывать подобные претензии, ответ они услышать не хотят. Просто им хочется, например, свою обиду высказать или на кого-то возложить вину. Иногда эти претензии к священникам прикрывают элементарную зависть или распущенность - это честно так: люди просто завидуют, видя священника, например, на хорошей машине. Просто завидуют. Почему-то считается, что священнику можно хамить, например. Одним словом, все проблемы от распущенности и невоспитанности.

- Случается, человек видит такие нестроения в Церкви, и это его отталкивает... Вот и в Вашей книге, например, есть статья о епископах, о злоупотреблении властью и конфликтах. Человек церковный должен на такие вещи закрывать глаза?

- Не стоит обобщать. Мы же просто люди, мы всего лишь люди. Священник может быть твоим соседом, он может заезжать в твой магазин, покупать кефир и стоять в очереди рядом с тобой, у него может быть гастрит или язва желудка, или сахарный диабет. Это всего лишь люди.

Зачем это всё? Причина осуждения - еще в нашей дикости. Мы живем в нерелигиозной стране. Мы - дикий народ. Может быть, это в Белоруссии больше чувствуется, чем в России, потому что Белоруссия была самой атеистической республикой. Мы пока еще не доросли до культуры дискуссии - вот в чем проблема! Может быть, епископы и высшее духовенство готовы обсуждать многие болезненные вещи, но в культурном плане, в цивилизационном мы не готовы.

Понимаете, Церкви сейчас не хватает именно цивилизованности. Ведь что такое цивилизованность? Это набор устоявшихся механизмов, которые помогают закрывать болевые точки, проблемы. Например, есть некие вопросы, связанные с церковными финансами - очень болевая точка. Конвертики, разные налоги, отчисления, несправедливые какие-то претензии. Здесь не нужно ломиться в открытую дверь. Есть уже выработанные в других церквях или в светских учреждениях механизмы, которые позволяют следить за финансами. Их просто нужно внедрять.

Проблема еще и в том, что у нас дискуссия превращается, чаще всего, во взаимные оскорбления и ругань. Есть у вас в России дискуссионный клуб "Валдай" - то, что я читал о нем, меня очень впечатлило. Вот нам нужен церковный "Валдай"! Не официоз, когда выходит епископ или архимандрит и читает доклад, а все остальные дремлют, начиная со второго ряда и даже в президиуме, а живая дискуссия, очень откровенная.

А у нас пока - если человек с тобой не согласен, нужно непременно анафему на него возложить почему-то...

Сколько стоит освятить квартиру?

- Соблюдать жесткие правила и предавать анафеме тех, кто их не соблюдает, может быть, просто легче?..

- Я думаю, не все просто склонны к такой сознательной, свободной церковной жизни. Просто не у всех присутствует этот талант, поэтому за всю остальную общину свободным быть приходится какой-то небольшой группе людей - так всегда было и будет. Меня иногда спрашивают просто как священника, которого приглашают, например, отпеть человека или освятить квартиру: "Сколько это будет стоить?" Это очень простой вопрос и очень болезненный, потому что людям, которые спрашивают, удобнее знать точную цену - им так просто удобнее. Они не знают, как себя правильно поставить, они не хотят обидеть священника. Я обычно отшучиваюсь и говорю по-белорусски: "Усi грошi з кошельком". Да, просто шучу! Хотя у меня был один такой эпизод, когда мне так их и отдали - все деньги с кошельком вместе. Просто жуть!...

- Как Вам кажется, Христос для нас, для наших народов, для православных людей - на первом месте? Или на первом, скорее, обряды, освящение квартир, машин?

- Конечно, Христос. Да, может быть, люди охотнее читают жития святых, чем Евангелие. Но, мне кажется, это - благоговение.

Я, например, давно мечтаю написать книгу о Христе. Нет, я не мечтаю... Я не дерзаю мечтать об этом, но просто если бы мне однажды это удалось сделать, это было бы, наверное, чем-то чудесным. Но я не смею просто, понимаете, потому что это нечто святое, настолько глубоко интимное, что мы даже в речи это не поминаем.

Мне кажется, дело именно в этом. Не в том, что мы язычники, как иногда это представляют, что нам святые ближе, чем Бог, и так далее. Святые действительно нам ближе, ведь они просто люди, а Христос - это Тот, Кто тебя придумал. Это настолько головокружительное ощущение, что я даже не знаю, что и сказать!

Меня как-то попросили написать рецензию на книгу митрополита Саратовского Лонгина, на обложке этой книги был изображен Христос. Вы знаете, я всегда очень благоговею перед этим изображением, для меня очень дорогим, - Христа Синайского.

- Синайский Спас?

- Да, Синайский Спас - это что-то, знаете, совершенно немыслимое. У себя в келье я не держу это изображение, именно потому что для меня оно слишком дорого. Для меня это настолько дорого, что я не хочу это видеть. Мне достаточно было увидеть эту икону один раз.

Я помню, как владыка Аристарх - это наш епископ, ныне покойный - который читал мои статьи и постоянно меня критиковал, вот он, прочитав рецензию на книгу владыки Лонгина, сказал: "Это очень нехорошо, что на обложку книги помещают изображение Христа". Владыка Аристарх был очень простой человек, из крестьян, но в то же время - воспитанник Троице-Сергиевой Лавры. И для него это что-то немыслимое - поместить изображение Христа на обложку книги.

Мне кажется, наши люди именно такие. Они не язычники, просто Христос им настолько дорог, что они хранят в сердце Его образ, потому что выдержать свое присутствие перед взором Христа - не всякому это под силу...

Конечно, Христос - в центре нашего мироощущения. Но это та интимная область какой-то подлинной глубины, куда мы не всегда пускаем даже наших духовников, может быть...

Я помню, беседовал с одним своим учеником, студентом, и рассказал ему о священнике, который отрекся от сана, заявив, что он не верит в божество Христа и даже в Его реальность. Меня этот парнишка поразил тем, что он сказал в ответ (хотя он не отличается особой религиозностью, но он верующий человек): "Как же так можно было сказать?! Ведь то, что Бог есть - это гораздо реальнее, чем то, что я есть".

Еще есть один момент. У нас нет языка для разговора о Христе. Это особенность нашей православной речи - мы не умеем говорить о Боге. И, может быть, и не стоит.

Все, что связано с подлинным, оно всегда невыразимо. Тут уместен, скорее, жест. Апостол Павел говорит о том, что Сам Дух Святой ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными. Христос именно там, где воздыхания неизглаголанные. Он именно там находится...

Поэтому не говорите, что наш народ не любит Христа, нет, мы только им и живем! Да, это именно так.

Проще младенческого лепета...

- У Вас есть какие-то любимые места из Евангелия, которые особенно трогают?

- Таких очень много. Я скажу честно, что Евангелие - это книга, которую я боюсь читать. Для меня это всегда - подвиг. Сегодня утром я открывал Евангелие, и всегда это для меня определенное усилие. Оно связано не с тем, что я себя заставляю как-то... Просто это - событие, я так скажу.

Меня особенно трогает Евангелие от Марка: там есть вещи, которых у других евангелистов вы, наверное, не встретите - такие детали человечности Христа, которые просто меня иногда доводили до какого-то онемения, даже не минутного.

Например, Христос молится над дочерью Иаира, он воскрешает ее из мертвых, совершив это эпическое чудо, совершенно потрясающее, немыслимое, ни с чем не сравнимое, и потом говорит: "Вы же дайте ей кушать, вы же покормите девчонку". Это настолько трогательно!

Или в том же Евангелии от Марка ученики принимают людей - такая странная деталь, что у апостолов тоже были такие "приемные часы", и когда они устали от людей, Христос им говорит: "Идите, отдохните, потому что вы целый день трудились, целый день были на людях, вам нужен отдых". Понимаете, это человеческое участие, оно меня очень сильно трогает.

Или вот почему Христос умножает хлеба? В Евангелии от Марка есть, опять же, маленькая оговорка - Он, увидев людей, сжалился над ними: "Они же не кушали". Понимаете, это настолько по-человечески!

Есть замечательный фильм, по-моему, начала 60-х годов - "Дом, в котором я живу", там еще снимался актер Земляникин. Фильм потрясающий, я его очень люблю! Еще в детстве меня потрясла там одна сцена, когда парень, которого играет Земляникин, приходит с фронта в отпуск, узнает, что его девушка любимая - здесь, в соседней квартире. И он бежит ее навестить, а она от бессилия даже не может открыть ему дверь. Он прибегает домой, хватает банку консервов, маме говорит: "Мама, она же голодная!" Это такая фраза, и она так сказана! Это может, наверное, понять человек, который пережил голод другого, как свой собственный.

Христос, когда он переживает за девочку, которая не кушала, или за уставших учеников или голодных людей...Такое ощущение, что Он сам этот голод сейчас пережил намного ярче, чем их собственный голод и немощь, их усталость. Если говорить о Христе, Кто Он и какой - вот Он такой. Разве можно найти какие-то подходящие слова, чтобы что-то еще к этому добавить? Понимаете, если говоришь о Нем, то нужно говорить очень простые вещи. Евангелие именно таково - оно очень простое. Эта простота даже иногда пугает, потому что оно гораздо мудрее любой философии, любых Гуссерлей и Хайдеггеров. И в то же самое время, оно проще младенческого лепета - именно в этом его подлинность и глубина, которая пугает и делает немым.

- Вы упомянули о "единоборстве" с Толстым. А единоборство с Евангелием - возможно?

- Это особая книга... Евангелие - книга, которая тебя всегда кладет на лопатки! И все равно ты вступаешь с ней в единоборство, зная, что проиграешь. Но это очень хороший проигрыш, светлый, радостный проигрыш, радостный провал. Обнадеживающий провал!

Беседовала Валерия Михайлова

Руки Отца

- Читая ваши тексты, кажется, что вы знаете, как здорово, будучи взрослым - монахом и даже архимандритом, - оставаться ребенком в восприятии мира, когда знания и опыт не затмевают искренность, не мешают продолжать удивляться и радоваться. Поэтому, если возможно, я хотела бы начать этот разговор с вашего детства. Есть ли у вас какое-то детское воспоминание, к которому вы возвращаетесь? Есть ли какой-то образ, который помогает вам сохранять в себе это детство?

- Но детство - это ведь опыт не всегда положительный, часто и отрицательный. У меня есть сон, который мне снится очень часто: я должен писать контрольную по алгебре, и я ее никак не могу написать. Это ведь тоже опыт детства, да?

Мне нравилось учиться, и я к учебе относился очень легко. И вот, представьте себе, такой сон. Видимо, какие-то, может быть, тревожные состояния моего взрослого опыта во сне возвращаются к этому жуткому переживанию контрольной по алгебре. Опыт детства, он ведь очень разный.

Поэтому я не склонен идеализировать и говорить о том, что ребенок - это какое-то особое существо. Именно в детстве мы все получаем опыт счастья и горя. Но ребенок, наверное, привилегированнее взрослого человека в том, что он счастлив в любом случае.

Каким бы ни было трагическим детство, мы все именно там получаем опыт счастья. Потом мы его начинаем искать. И ищем всю жизнь. Но мы бы его не искали, если бы не знали, что это такое. Ребенок в детстве счастлив, рад очень простым, очень банальным вещам, просто тому, что он есть.

Мне понравилась одна история в книге Берта Хеллингера, очень интересного психолога, о его приключениях в Африке. Одно время он был там миссионером, и его совершенно поразили зулусы, такое оригинальное племя.

Им навязывали цивилизацию (и ничего в этом плохого не было), приучали к чему-то, помогали справляться с болезнями, с какими-то социальными проблемами, но у них сохранялось свое мировосприятие.

Вот Хеллингер приводит такую историю замечательную. Сидит зулус на земле, сидит себе, посиживает, Берт гуляет рядом и озадаченно смотрит на этого товарища, который просто сидит в праздности, ничего не делает.

Ну, для нас, европейцев, это странно - просто так сидеть, нужно читать какую-нибудь газету, разгадывать кроссворд, размышлять, писать, смотреть Интернет, листать телефон. А зулус просто сидит. Вот Берт к нему подходит и говорит: "Слушай, тебе не скучно?" Он говорит: "Ну как же мне может быть скучно, ведь я же живу".

Так и у ребенка: его опыт подлинный, настоящий - это опыт просто жизни, который взрослые теряют постепенно, но этот опыт может потом проявляться в каких-то образах детства.

Я почему-то очень запомнил один момент своего пребывания в пионерском лагере: когда мне стало плохо, наш тренер подхватил меня на руки и понес в медпункт. Это был момент истины: что меня несут над головами других детей, на руках, вот так заботливо, осторожно, сочувственно, и все так на меня смотрят... Это незабываемо.

Мне кажется, для верующего человека, для христианина этот опыт - ощущение рук Отца - вообще, наверное, самый центральный, важный. Ведь мы, когда умираем, вываливаясь из этого мира, падаем на руки Отца. Поэтому христиане смерти не боятся - ни своей, ни своих близких.

Ценность всех вещей

- Ну, сложно сказать, когда я начал читать и что именно я читал в детстве. Я просто читал и читал. И есть вещи, которые мне нравятся. И тут даже проблема, потому что мне нравится слишком много на этом свете - и в кино, и в литературе. И просто даже общаться с людьми, беседовать, чай пить.

- А как это "слишком многое" соединяется с вашим пониманием христианства, которое многими воспринимается, как некий уход от мира, ограничение? Ведь есть "единое на потребу", зачем это "очень-очень многое"? Не может ли оно мешать, отвлекать, заполнять душу чем-то другим?

- Но ведь Евангелие говорит - ищите, прежде всего, Царствия Небесного, и все остальное приложится. Оно не говорит, что все остальное отвалится, исчезнет. Приложится. То есть, обретая Христа, мы по-другому начинаем видеть весь мир, понимаете?

Мне кажется, что путь христианина - путь личной аскезы и преображения зрения. То есть мы начинаем вдруг видеть, прозревать. Неслучайно, наверное, в Евангелии от Иоанна есть образ прозрения слепого - такой насыщенный, такой важный, таинственный, загадочный образ.

Просто постепенно, знакомясь с Христом, мы прозреваем, потом начинаем знакомиться со своими ближними, и через это, в конце концов, находим свое лицо и начинаем видеть подлинную ценность других вещей. Подлинность "многого" можно увидеть только в Свете Христовом, и по-настоящему полюбить эти вещи. Но иногда сначала случается их разлюбить.

Знаете, какое-то время я занимался вокалом и пел (и сейчас пою и регентую, правда, чуть поменьше). В вокале есть такой принцип: когда педагог занимается со своим студентом, ставит голос, то сначала он разрушает его манеру петь, а потом из этих первоэлементов собирает настоящий голос.

Постановка голоса - это возращение к естественному звучанию голоса, к новому открытию тех даров вокальных, которыми Господь наделил человека. Потому что все студенты, которые занимались вокалом, на первом курсе обычно "вешаются", потому что они вообще разучиваются петь. Им запрещают петь в хоре, вообще запрещают петь, они совершенно теряют эту способность.

Вот и христиане, мне кажется, когда приходят ко Христу, они теряют сначала вкус ко всему. И это нормально. Многие даже бросают работу, свои увлечения, музыку. Появляется такой максимализм аскетический, но в нем нельзя, конечно, задерживаться.

Один мой приятель, когда стал ходить в церковь, перестал стихи писать. Раньше писал очень хорошие стихи, а тут - раз! - и перестал. И ничего с ним нельзя было сделать. Только по прошествии многих лет он как-то начал опять потихонечку возвращаться к творчеству. То есть, отказ - это необходимая ступень некоторого аскетического самоограничения.

Но это только ступень, ее нужно перейти, чтобы потом вернуться к настоящему. Увидеть и почувствовать настоящий вес этих вещей, звучание, увидеть, насколько все в мире прекрасно по-настоящему.

Почему мы к книгам постоянно возвращаемся? Один знакомый рассказывал, что спорил с одним своим другом, который принципиально не держит дома книги. Он был уверен: плохие держать не следует, а хорошие я храню у себя в уме и сердце. И все же к книгам же мы возвращаемся, потому что с каждым годом мы меняемся, и какие-то вещи мы просто не в состоянии были раньше увидеть.

Точно так же и во Христе мы начинаем по-настоящему видеть красоту каких-то произведений, замечать красоту общения, даже вкус пищи меняется. Дети ведь не могут оценить красоту хорошего вина, им подавай газировку, а когда ты взрослеешь, обретаешь вот эту способность различать вкусы, радоваться им. Это совсем другое. То же самое и тут: мы растем, мы разбираемся. И никогда не перестаем быть детьми.

- Но, кажется, многие перестают быть детьми...

- Да нет... Знаете, есть такое выражение "злой мальчик". Сидит взрослый дядька, надулся, сердитый, злой, может какие-то гадости делать периодически, но он от этого не перестает быть ребенком. Взрослых людей не существует, я так думаю.

Родился - трудись над собой!

- Да, суть христианства, крещения - в умирании и восстановлении, в рождении совершенно нового человека. Но ведь все мы несем в себе человеческую историю, генетический код. Каждый человек - это мама, папа, бабушка, дедушка и так далее, до 12-го колена, до Адама. Вот что делать с этой наследственностью, за которую ты, кажется, не отвечаешь?

- Но мы же не сами по себе, мы растем на каком-то дереве, которое хранит опыт предыдущих поколений. У меня недавно родился племянник, четвертый племянник, и вот у нас в семье шок, который не проходит уже несколько месяцев, потому что этот малыш - вылитый дедушка. Когда его увидел, я просто стоял, растерявшись: ну вылитый дедушка!

И когда я на него смотрел у меня родилась мысль: ведь мы не оригинальны, мы повторяем черты своих предков - и цветом глаз, и формой черепа, манерами, поворотом головы. Даже появившись вновь, тело хранит память - и положительную, и отрицательную. И эти навыки, эти желания какие-то, непонятные нам самим страсти, болезни, вкусовые пристрастия - это все в нас остается.

Господь нам доверяет в этом, не совсем нашем, теле жить. Ну что ж? Замечательно! Вот и сражайся, борись, ищи свое настоящее. Пускай ты взял уже готовый материал, но, творя на нем, мы это тело постепенно превращаем в свое. И эти привычки, которые мы заимствовали, взяли взаймы, мы тоже превращаем в свои: или отказываемся, сражаемся с ними, или же освящаем себя, преображаем их.

Посмотрите, как радовались люди, если у них в семье появлялся священник или был монах в роду. Я и сейчас встречаю простых людей, которые лишены способности к какой-то философской или богословской рефлексии, но они, кажется, кожей чувствуют, как это здорово, что в их роду есть молитвенник, в этом большом ветвистом дереве семьи есть какая-то очень здоровая ветка, от которой на все прочие ветви распространяется доброта, святость.

Это же замечательно: родился - давай трудись над собой, прекрасно, что за тобой стоит целый род. Самое главное, когда человек женится, выходит замуж, он сам становится в начало, у истока рода. Это совершенно потрясающее, мне кажется, ощущение - осознавать, что от тебя дальше растет какая-то ветвь, и ты стоишь у ее истоков. По-моему, это головокружительная мысль.

- К этой мысли меня привел один гид в Иерусалиме, он говорил: "Представляешь, вот ты тут стоишь, а рядом с тобой стоят твои прабабки, прапрабабки, которые только мечтали оказаться на этой Земле? Ты представляешь всю ту ответственность, которую ты в себе несешь? Каждый день ставь заупокойную свечу за всех бабок". И я ходила по Святой Земле с совершенно новым чувством понимания себя, как части семьи, рода, человечества...

- А ведь не только прабабки. Мы забываем, что род идет вперед. Вот моя прабабушка прожила 100 лет, у нее на всю жизнь остался в памяти эпизод, которым она гордилась, как она в юности пешком ходила в Киев.

Один раз в жизни это было, но на всю жизнь она запомнила вот это пешее паломничество. Из Киева она принесла икону, молитвослов, который у нее всю жизнь лежал у изголовья, на тумбочке возле кровати. Она его принесла в своих руках, она этот подвиг вынесла.

И, наверное, каким-то образом и я тоже был там с ней, и все мои племянники, и тот, который родился совсем недавно. К несчастью, это родовое чувство сейчас очень сильно вымывается, нас приучают к мысли, что мы сами по себе, что мы сами выбираем свой путь. Нет...

- А у вас дружная семья? Вы дружите с родителями?

- Да, дружу. Но я не скажу: дружная - не дружная, мне сложно сравнивать с чем-то. Но семья у нас очень большая, у меня очень много родственников, но мирно живем, да. У меня три брата, мы очень разные люди, но у нас никогда нет конфликтов.

Да, хорошая, по-моему, семья у нас. По крайней мере, очень веселая. Все большие юмористы и любят петь. В детстве после ужина мы оставались за столом и начинали что-нибудь такое петь очень громко, все вместе.

- А какие песни?

- Разные. Вот что вспомнится, то и поем. Потому что, вы знаете, проблема всех любителей пения - песню любишь, а слова не всегда знаешь. И поэтому, что поется, то и хорошо.

Я жив!

- Когда вы говорили, о подлинности вещей, вспомнился вес листочка в раю, описанный Клайвом Льюисом в "Расторжении брака". Помните, когда человек, пришедший из пространства инфернального, где его окружали безвесные фантомы, оказывается в раю, он не может поднять даже маленького листочка, настолько он реален, весом... Так каждый листочек, травинка, каждая песня может восприниматься сущностно, а можно выстроить вокруг себя города-фантомы...

- Один из моих самых любимых авторов Рэй Брэдбери написал книгу, которая, наверное, невозможна вообще была в литературе. Я не знаю, что можно даже рядом поставить с этим произведением. Это "Вино из одуванчиков". Текст, мне кажется, во-первых, революционный; во-вторых, неоцененный по достоинству.

И революционность его заключается в том, что это первый текст с таким позитивным содержанием, который, не перечеркивая трагичность жизни, высвечивает то, что, наверное, в русской философии называется софийным взглядом на вещи. Радость быть без проклятий, без укоров, без скорби.

12-летний Дуглас Сполдинг, один из главных героев "Вина из одуванчиков", совершает удивительное открытие. Он никак не может найти его формулу, он не может понять, что он открыл. И потом звучит его фраза: "Я жив!"

Это самое чудесное в романе! В начале "Вина из одуванчиков", когда Дуглас бежит, он чувствует, как соки наполняют растения, как у него в руках лопаются грозди дикого винограда, как они катятся с братом Томасом по траве, дубася друг друга с какой-то жеребячьей радостью. И он рад этому, он чувствует, он преисполнен вот этим таинством жизни.

Этот текст я почему-то соотношу с "Тошнотой" Сартра. Там герой тоже совершает открытие: "Я жив!", но это вызывает у него тошноту. И это не ново в культуре. У Сенеки, например, в письмах вы тоже найдете это описание тошноты от того, что ты жив.

Знаете, это два совершенно разных таких образа восприятия себя и мира, и Бога даже, которые сгустились в разных мифологемах или иконических образах. Даже ведь в религии есть свои образы парадигм и форм, в которых воплощаются эти два идеала: миролобызающий и мироплюющий.

В прошлом году скончался замечательный русский философ и поэт Вадим Рабинович. У него есть стихотворение, в котором есть такие строки:

...И перецеловал все вещи мирозданья.

И лишь тогда отбыл в несказанный глагол.

Это стихотворение посвящено глаголу "умереть". Он говорит о том, что нельзя сказать о том, что я умер, используя перфект, то есть в совершенном виде. Человек, который говорит: "Я умер", - врет. То есть это совершенное действие уже: раз ты умер, значит, умер. Да, об этом еще Стендаль говорил, это известная мысль в европейской культуре.

Но меня поразила эта фраза: "И перецеловал все вещи мирозданья. И лишь тогда отбыл в несказанный глагол", - то есть умер. Человек, который живет этим открытием "я жив!", не мироплюющим идеалом, а миролобызающим, он готов перецеловать все вещи мирозданья, потому что не только природные вещи достойны удивления и восхищения, переживания, но и просто человеческие.

И у Брэдбери такая интуиция тоже присутствует. Ведь люди не сразу умирают, их вещи, на которых сохранилось их дыхание, отпечаток их руки, они продолжают жить. И человек чуткий испытывает благоговение даже перед предметами, которые держал другой человек, - перед чашкой любимой мамы, или вазой бабушки, или станком, на котором работал его отец, ружьем, которым он пользовался. Все вокруг хранит их отпечаток, потому что вещи впитывают человека, не отпускают его насовсем. И это удивительно.

И какие бы скорби нас ни постигали, откровение о том, что "я жив!" - это нечто совершенно удивительное, может быть, это даже основа того, что мы называем счастье.

Форма, в которой себя проявляет вера

- Один современный богослов сказал, что христианство - самая материальная из всех религий. Вхождение Бога в человеческую жизнь, в человеческую плоть и теперь вечное пребывание Бога в материи - это соединение таинственное, необъяснимое, несказанное, действительно нераздельное - оно призвало человека весь мир снова привести к Нему. И поэтому каждая чашка, каждый листок - это очень ценно.

Кажется, что современное общество (и с одной стороны, с религиозной, и с материальной) так часто об этом забывает. Вот скажите, если у вас понимание... один мой друг задает такой вопрос на одном телевидении: что такое вера и что такое религия? Одно ли это? Или это разные вещи? И почему должна быть религия?

- Я думаю, религия и вера - очень разные вещи, разного порядка. Знаете, как мы килограмм и километр не ставим, скажем, в одну плоскость - это разные меры разных вещей, в разных порядках бытия. Вот религия - это некоторая форма, в которой человек осуществляет свою веру.

И христианство - это не религия, хотя в христианстве есть религия. Религия представляет собой набор разных культурных универсалий. Например, мы сейчас находимся в храме, так вот храм или монастырь - это тот кристалл, та форма, в которой себя проявляет вера человека или общества.

Или, например, институт священства, институт монашества - это все некоторые религиозные формы, которые вы найдете в любой абсолютно религии. Если религия более-менее развита, значит, в ней появляется храм, жреческое сословие, какой-то вид монашества со своим уставом, с аскезой, с духовными упражнениями. Появляется ритуал, обряд, и так далее. Это абсолютно нормально.

Но вера - это нечто, что обнаруживается в формах, что не может быть неоформлено, понимаете? Но мы должны различать эти вещи. Можно быть религиозным человеком, но не быть верующим. Можно быть верующим человеком и стремиться проявить свою веру в религии, но не всегда это и не у всех получается.

Вы сейчас привели мысль, что христианство - самая материальная из религий, я бы сказал, что это не совсем точно, потому что христианство, наверное, самая софийная религия. Софийная в том смысле, что Бог никогда не отпускал мир, никогда его не оставлял, Он никогда ему не был чужим. Бог никогда не был чужим не просто духу человека, но и материи. Вот в этом смысле - да, можно сказать о том, что мы, действительно, религия священного материализма.

Но откровение христианства - оно гораздо глубже, чем различение материи и духа. Все гораздо основательнее, органичнее. Христианство мы постигаем только в каком-то личном опыте, может быть, даже почти семейных отношений с Богом.

Красота - это одно из имен Божьих

- А вы помните вашу точку встречи с Ним?

- Да, конечно. Таких моментов у меня было в жизни несколько, и я думаю, что самые интересные еще впереди. Но самый важный такой момент, для меня ключевой - это, конечно же, встреча с преподобным Сергием Радонежским.

Я был нецерковным человеком, рос в обычной советской семье, и однажды мне в руки попала книга Бориса Зайцева о Сергии Радонежском. Очень простой текст, ни на что не претендующий, но меня почему-то это настолько сразило, что я, наверное, несколько месяцев ходил под огромным впечатлением красоты, которая лилась с этих страниц, проявлялась из образа этого человека. Ничего более красивого в жизни я не встречал.

И это был опыт встречи с Небом, опыт встречи с прекрасным, потому что красота - это одно из имен Божьих.

Конечно, можно было подвергнуть этот опыт какому-то анализу - психологическому, психиатрическому, какому угодно - но это было. Даже, может быть, в нашем неподлинном опыте иногда просвечивает что-то настоящее, что-то значительное, поэтому я думаю, что какой-то залог встречи с Богом у меня был.

Монах на ладошке

- А когда вы приняли решение о принятии монашества?

- Вот тогда и принял.

- Все в один момент произошло - и встреча с Богом, и определение пути?

- Конечно. Я понял, что монашество - это и есть тот образ жизни, который мне подходит, и я всю жизнь буду под покровом Сергия Радонежского. Кстати сказать, я никогда прежде не чувствовал аскетического призвания. Да и сейчас я - не монах, а скорее сочувствующий все-таки. Как и не христианин, а, скорее, сочувствующий, потому что, ну, как-то я не решаюсь на настоящие подвиги...

- Извините, вы - архимандрит, это звучит уже так солидно...

- Это просто звучит. И все. Не люблю это слово, кстати. Для меня было большим огорчением, когда меня решили возвести в эту лишнюю степень, как я считаю, совершенно лишнюю. Лишнее слово, очень некрасивое. И если отменят вообще этот титул, будет просто прекрасно.

- А как вас звали раньше? Как вы пережили перемену имени? У вас произошло это умирание и воскресение в новом человеке?

- Вы знаете, у меня это все было очень просто, без всякой романтики, лирики. Есть люди, которые по жизни идут как-то величественно, у меня же все всегда происходило комично. Наверное, и будет дальше происходить. Я совершенно не против этого.

Мой приятель, который недавно постригся, рассказывал, что испытал какой-то почти животный ужас накануне пострига, он весь содрогался от какого-то нечеловеческого трепета. Он прожил долгую жизнь, непростую, очень интересную, но никогда такого не переживал.

Вы знаете, монашеский постриг начинается с того, что кандидат в монахи в белой рубашке ползет по дорожке, покрываемый мантиями братии со свечами в руках, во время пения тропаря "Объятия Отча". И вот у меня, как только я лег на эту дорожку и начал ползти, ужас тут же исчез, и я почувствовал, что я лежу... на ладошке. На какой-то теплой, очень такой уютной ладошке, которая меня держит. И мне уже не хотелось ни ползти, ни делать что-то - просто наступило такое умиротворение и детская такая радость, которая истребила все мои страхи и сомнения.

Я таких вещей никогда не испытывал, скажу вам сразу. Все произошло как-то быстро, неожиданно. Мне вообще было очень мало лет, еще и 19-ти не было. То есть постриг мой - это какое-то недоразумение чистой воды, и я бы не советовал никому никогда постригать молодых людей в таком возрасте. Я убежден, что постриг должен совершаться много позже, не ранее 30 лет.

- Так, мне кажется, и в древности было.

- В древности было по-разному. Всегда все было по-разному, но в наше время, я считаю, постриг должен совершаться после тщательного испытания. Вот я читал в книгах, что монах должен что-то чувствовать, может быть, рыдать о грехах, но мне было просто немного страшно, удивительно и непонятно, и никаких романтических чувств, потрясений, я вам честно скажу, я не испытал.

-А личностные перемены были?

- Монах - такое тонкое существо, что он должен пройти очень долгую школу. Его нужно воспитывать, взращивать. Знаете, у Григория Сковороды есть такая фраза: "О риза, риза! Как немногих ты опреподобила!" То есть то, что тебя одевают в монашеское облачение, меняют имя, еще ничего не значит.

Это просто некий залог того, что в будущем ты будешь достойным учеником и освоишь уроки. Я не знаю, освоил ли я урок, хорошим ли я учеником оказался, но монашество - как раз тот самый образ жизни, который мне подходит, я в нем не сомневался никогда, и менять его я не собираюсь ни в коем случае. Я оказался, по-моему, на своем месте. И слава Богу!

Вылущивать смыслы

- Мы с вами говорили о том, что человек несет в себе печать поколений - прошлых и даже будущих. Вот сейчас много говорят, что надо возвращаться к традициям. Но этих прекрасных традиций так много! Традиции первой христианской общины, традиции византийские, греческие, традиции восточного аскетизма. Потом, распространяясь в каждую страну, христианство обретало свои новые традиции. К чему же возвращаться? Что такое традиция, и надо ли к ней возвращаться ?

- Я думаю, все-таки нужно смотреть вперед. Мы очень часто смотрим назад и принимаем за нечто подлинное просто некоторые культурные формы. Если мы хотим возрождать культурные формы, ну что ж, мы превратимся в такой заповедник гоблинов, культурные гетто.

Когда я был еще семинаристом, мне один епископ говорил как-то: "Ты одет не по-православному". Меня эта фраза как-то так озадачила, я над ней долго очень размышлял, до сих пор размышляю: а как должен быть человек одет по-православному? Что это значит?

На самом деле наша задача - всегда вылущивать смыслы, находить подлинные значения каких-то образов. Я неслучайно упомянул о различии веры и религии. Религии могут меняться. И для меня здесь опыт первой христианской общины наиболее подлинный и значительный.

Апостол Павел, совершивший революцию в христианском богословии, показал, что одна вера может находиться в двух различных религиях. Помните конфликт иудеохристианства с христианами из язычников? Вот эту тему следует подробно и очень вдумчиво изучить. Я не знаю исследований, может быть, они и есть, мне просто не попадались, которые бы подробно, доходчиво и с богословской глубиной эту проблему анализировали.

То есть, была вера Христова, было живо первое христианское поколение, свидетели, апостолы. У одних христиан из иудеев эта вера оформлялась иудейской религией, они продолжали ходить в храм, соблюдать субботу, совершали обрезание, соблюдали другие многочисленные правила, законы Моисеевы и так далее. У христиан из язычников - и это апостол Павел настойчиво постоянно подтверждал, подчеркивал, акцентировал - была другая религия, другие ритуалы, но та же самая вера.

Вы только представьте себе жизнь первых христиан из язычников, насколько они были вырваны из привычной культурной религиозной среды. Это у нас сейчас есть Пасха, календарь, мы знаем, когда начинаются посты, а когда заканчиваются, когда можно есть мертвых кур, когда нельзя, как ставить свечки, куда идти на исповедь. У нас родился ребенок, юноша с девушкой решили пожениться, человек умер - мы всегда знаем, как это оформить религиозно, представить, пережить свою радость или скорбь в некоторой религиозной форме.

У первых христиан из язычников этого ничего не было: ни календаря, ни обрядов, у них не было даже Священного Писания, Символа веры не было. Это все позже выкристаллизовывалось в поиске новых культурных форм путем заимствования в иудейской обрядности, в римской, в греческой.

В эту новую религию привносились элементы неоплатонизма, даже какие-то здоровые идеи гностицизма (ведь есть тоже своя правда и у гностицизма). Таким образом, в первые века христианства мы видим одну веру в двух различных религиях.

Этот опыт нуждается в современной рефлексии, потому что здесь, мне кажется, кроется зерно правильного отношения к другим конфессиям. Мы, например, спорим с католиками иногда: наши паломники приезжают в католические храмы - им разрешают служить литургию, но когда католические паломники приезжают в наши православные храмы, здесь, на Руси, им никто никогда не разрешит служить литургию, ни в коем случае. Даже, как это недавно в Дивеево было, выгоняют из храма, что, по-моему, совершенная дикость.

Мы должны над этим размышлять, потому что мир стал ближе, культуры стали настолько рядом, что теснят друг друга. И мы не можем просто закрыться в культурно-религиозном гетто, мы не можем выбросить из поля зрения христиан других конфессий, говорящих на других языках. Это наши братья и сестры.

И наш опыт религиозной оформленности гораздо ближе к христианам из иудеев, чем опыту христиан из язычников. Ведь у одних и у других была совершенно разная обрядность, совершенно разные подходы к смыслам. А мы очень часто здесь спорим с католиками из-за каких-то глупостей, не доходя до догматической глубины. Ну, это отдельный разговор.

Презумпция доброты

- Так что делать нам сегодня с традициями? На какие традиции ориентироваться? Что поддерживать, а от чего спокойно отказаться, как от временного? Но так, чтобы, как это тоже часто бывает, с водой не выплеснуть и ребенка? Известно о жизни одного современного подвижника, основавшего православный монастырь в Европе. Когда он был жив, все было органично, в духе свободы и в рамках традиций, но как только он ушел из этой жизни, все стало разлетаться... Форма, скелет помогают держать и тело, и душу, и даже сохранять ее наполненность...

- Конечно. Формы должны быть. Поэтому я считаю, что каноны, дисциплины церковные, нуждаются в защите, в заботе, в поддержке, их нельзя произвольно менять. И, конечно же, нужно относиться к этому ко всему бережно.

Но наше дело - трудиться. Труд состоит в том, чтобы и в своей жизни, и в церковной практике всегда находить значительное, чтобы отличать главное от второстепенного, всегда видеть и хранить самую суть Христовой веры.

Но это труд должен быть постоянным, методичным, с любовью. И не нужно делиться на партии: вот эти - обновленцы, а эти - консерваторы, вот этих поминаем, а вот на этих нужно навешать анафему. Я не так давно узнал, что и меня причислили к обновленцам...

Есть такой сайт Антимодернизм.ру, где люди тщательно вычитывают мои тексты, критикуют их. Ну зачем же? Мы ведь должны дружить. И если вы читаете статьи своего оппонента, читайте честно, пытаясь различать мысль, которую он говорит, пытаясь понять.

Вы знаете, мне кажется, для христианина очень важно приучить сердце свое и разум к презумпции доброты. Прежде чем судить другого человека, взвешивать его поступки, как-то оценивать, примерять их к себе, нужно исходить не из осуждения, то есть сразу с отрицания, а с установки миролюбия и начинать общение с попытки понять. И прежде чем осудить, нужно сначала оправдать, найти правду, даже, может быть, в каких-то вещах, которые вам глубоко несимпатичны.

Еще раз повторю, человек может быть религиозным, но не верующим. И этот опыт хорошо известен, от него следует всегда убегать. Как в завещании, которое нам апостол Иоанн Богослов оставил: "Дети, бегайте идолов".

Наша вера, религия - это мед, который постоянно засахаривается. И каждое поколение должно эту корку ломать, чтобы к меду снова и снова добираться. Не может быть какого-то универсального обряда, форм или же традиций, которые будут абсолютны.

На Поместном соборе 1971 года, когда снимали клятвы со старообрядцев, в соборном определении прозвучала такая фраза: "Признать обряды старообрядцев равноспасительными".

Понимаете, обряд не может быть спасительным, просто не может. Обряд - всего лишь некоторая форма, в которую мы можем вложить все, что угодно, но сам по себе обряд не может быть спасительным, как и какая-то определенная традиция в ее культурном измерении, конечно же.

Потому что традиция в широком смысле - это жизнь Духа Святого в Церкви, Предание церковное. А традиция, например, сербская, румынская, старорусская, ношение каких-то косовороток, например, или же молитвы по каким-то особым четкам, выполнение поклонов, правил и так далее - это все должно всегда находиться в каком-то трепетном предотрицании.

Очень легко превратить в идола и богословскую систему, и богословский язык, и набор каких-то текстов, и ритуалы, и обряды, и в этой своей категоричности просто действительно, как вы сказали, выплеснуть ребенка вместе с водой.

У нас другой истории нет

- В ветхозаветный период религиозная национальная идея была народообразующая. Всевышний специально выделил семью, род, народ для хранения подлинного знания о Нем. Но во Христе знание о Боге стало открыто всем народам, Он раскрыл национальные границы. Когда Он пришел в Иерусалим, многие ждали Его как национально-религиозного героя-освободителя. А Он пришел для выполнения другой миссии, Он вывел человечество на новые взаимоотношения с Богом, наднациональные. И первые христиане - и из иудеев, и из язычников - должны были это осознать, что Царство Христово - не от мира сего, что все теперь призваны быть не патриотами какой-то страны, а гражданами Царства Небесного. Но прошло несколько столетий и уже воцерковленное человечество снова вернулось к религиозно-национально-культурным связкам...

- Это проблема биографии, скажем так, биографии конкретного народа. Нельзя, например, русским не быть православными, я считаю. Потому что наш народ появился вместе с православием. У нас другой истории просто нет. Это справедливо и относительно болгар, и французов, и англичан, и немцев. Другого быть не может. И поэтому, если мы сейчас утратим веру, мы утратим и свое национальное лицо.

Поэтому я считаю, например, что для русского государства, - может быть, это очень категорично вам покажется, - очень важно перестать играть в демократию, равенство религий. Русский народ православный. Исходя из ценностей нерелигиозных, мы этого обосновать не можем, но жить по-другому никак нельзя.

Здесь есть, конечно, тонкая грань, можно и тут до идолослужения дойти, и уже были уже в истории опыты такие. Но мне кажется, для болгар, для русских, для греков есть только один путь - наша вера. Православие - источник нашего права, нашей государственности, догматика нашей Церкви, нравственное богословие нашей Церкви, откровения Божественные, которые мы храним вот в этих формах. Ну, это, конечно, тема для отдельного разговора.

Труд любви

- В своих статьях, эссе, проповедях вы так много говорите о том, что это главное в Христианстве - закон любви, и если из всей этой сложной системы жизни - церковной, исторической, догматической - исчезает любовь, то вообще ничего не остается. Одна из ваших работ называется "Любовь и пустота"...

- Любовь - это дар. Ее нельзя заслужить, нельзя добиться какими-то нашими усилиями. И я думаю, что наша задача - просто учиться любить. В семье, в обществе, в Церкви мы, прежде всего, сначала должны учиться малому, очень простым вещам - просто любезности.

Например, у нас люди часто не здороваются друг с другом. Считается, что поздороваться несколько раз с одним человеком за день - это как-то избыточно, мягко говоря. Следует начинать с простых вещей: учиться быть добрыми, стараться быть добрыми, вести себя как добрые люди.

Я когда служу литургию, мне очень нравится момент, когда над перенесенными Дарами священник веет покровом. Я поначалу думал: "Что это за такая процедура? Зачем так нужно веять?"

Конечно, есть свои исторические обоснования этого действия, но для меня, например, этот образ связан с чем-то детским. Знаете, когда дети не знают, как сказать о чем-то, и они показывают руками. Так и мы показываем жестами: "Вот так вот сделай! Господи, пошли Духа Святаго! Я не знаю, как это происходит, не знаю, как Ты это, Господи, делаешь, но прошу Тебя, сделай это".

Так и в нашем подвиге... Конечно, подвигом это назвать трудно, просто наш труд любви. Апостол Павел такую фразу употребляет постоянно: "Труд любви". Вот мы должны трудиться, вести себя, по крайней мере, так, как ведут себя люди, которые любят друг друга, уважают друг друга.

Начинать нужно с простых вещей - с дружбы, доброты, чувства долга, ответственности, взаимного уважения. Попросили тебя что-то сделать - сделай как следует. Если ты несешь ответственность за какую-то организацию, за общество, за семью - делай это как следует. И вот этот труд любви, может быть, однажды превратится в любовь.

Нам важно избежать вот такого "розового христианства", когда мы эмоциональную взвинченность нашу принимаем за любовь и доброту. Мир трагичен. И мы далеко не добрые люди.

Вот у меня три брата. Наверное, люди, у которых есть братья и сестры, согласятся со мной, что хотя бы раз в жизни у вас возникало желание расправиться с ними. Да, время от времени у нас появляется желание кого-нибудь прибить, расправиться с кем-нибудь. Мы просто люди, такие, какие есть. Но Господь нам доверяет прожить жизнь достойно, и не нужно пренебрегать такими простыми вещами, как чувство долга, уважение.

Мне кажется, любая семья нормальная должна именно зиждиться не на влюбленности, не на эмоциях, а просто на чувстве долга. Ты - мужчина, ты стоишь у истока рода, ты должен заботиться о своей жене, ты должен заботиться о своих детях, потому что ты несешь очень важную миссию, и поэтому ты - уважаемый человек.

У нас эта категория "уважаемый человек" сейчас вообще исчезла. Когда говорю "уважаемый человек", мне говорят: "Ты, наверное, с Кавказа приехал, да?" Ведь уважаемый человек - это, например, священник, учитель, врач, это человек, который много трудился и заслужил уважение. Всякий мужчина, который достойно воспитывает своих детей, защищает свою женщину, заботится о родителях - это уважаемый человек.

Это очень просто, и не нужно каких-то подвигов особых, не нужно далеко идти, в какую-то эйфорию впадать. Живи достойно, в простоте, трудись, делай дело своими руками, строй семью на чувстве долга и уважении. Просто уважайте друг друга, а потом, если у вас все будет получаться, если вы будете терпеливы в этом труде, Господь пошлет и любовь. Это настолько простые, но глубокие вещи, которые, могут быть весьма показательны. Но если ты самого простого не пережил, не достиг, ты никогда не узнаешь большего.

И то же в отношении детей. Корней Чуковский к своему "Крокодилу" сделал такое посвящение: "Моим многоуважаемым детям". Понимаете, "многоуважаемые дети"! Но и детей нужно приучать к уважению к родителям. Они не сами по себе, они не слуги, в известном смысле, для родителей.

Мне очень нравилось в старой русской литературе, что дети обращались к своим родителям по имени-отчеству, вставали в их присутствии. Совершенно простые вещи, но этому надо учиться и учить. Например, приучить ребенка молчать, когда взрослые разговаривают.

В моем детстве, например, если был какой-то семейный праздник (а у нас семья гигантская просто), детям накрывали отдельно, они никогда не слушали взрослые разговоры. Встревать в разговоры между взрослыми считалось просто неприлично.

А современный ребенок чаще всего ведет себя так, будто он - центр вселенной, и все должны на него обращать внимание. Это уже неправильно, каждый должен знать свое место, ребенок - свое место, взрослый - свое. И все призваны проявлять взаимное уважение, доброту, любезность, учтивость. Это очень важно, без этого фундамента ничего не будет.

Вы можете созидать себя в любви, постигать какие-то мистически энергии, творить в себе синтез какой-нибудь, языками будете говорить, но если вы не будете элементарно бороться за доброту, то ничего не будет.

Об этом писал еще Антоний Великий. Вы можете найти его слова в "Добротолюбии": да, можно молиться, но если ты за доброту не будешь бороться, не будешь стараться о том, чтобы быть кротким и смиренным, ничего не будет. Ты не будешь ни кротким, ни смиренным. Молиться будешь, но будешь оставаться злым человеком. Вот какой ужас-то, понимаете. Можно быть религиозным, молитвенным, даже чудеса творить, а внутри в тебе будут сидеть эти лягушки.

Быть взрослыми больно

- Ведь любовь всегда что-нибудь замещает, а ведь бывает ощущение пустоты. Или это только ощущение? Что такое пустота? Вот в западном аскетическом богословии, есть понятие "темной ночи", когда, кажется, вообще полный мрак, и ты один.

Когда-то Папа Иоанн Павел II выпустил обращение к специалистам по нравственному богословию, вот нам бы так. Ведь богословы - это уважаемые люди, их нужно поддерживать, нужно носить на руках, они у нас должны жить в теремах, ни о чем не заботиться, только писать книжки, исследовать вопросы разные, а не скитаться по редакциям, чтобы выторговать какую-то копеечку...

Все очень сложные темы. Одно скажу, что Господь попускает нам оказываться в окружении этой тьмы, и нужно научиться с этим жить и принимать мужественно. Быть взрослыми больно, но к боли надо привыкать.

Если ты хочешь быть взрослым, привыкай к боли. К боли расставаний, предательства, разлук, одиночества. В семье тебя могут уважать, и ты будешь пытаться уважать других, дружить, и все равно внутри будет какой-то надрыв. Непонятно, почему. Иногда Господь просто попускает это состояние, которое может длиться годами.

Я знал таких людей, очень хороших, у которых не прекращалась депрессия, но они научились с этим жить, и эту боль принимать с благодарностью. Не знаю, зачем это дается, нужно просто доверять Богу. Раз Господь мне дает это, если звезды зажигаются, значит, это кому-то нужно. И здесь то же самое: ничего, переживем, выживем...

Вспоминается такой анекдот... Может быть, тут не совсем уместный, может быть, это больше иллюстрация белорусского характера... Фашисты схватили трех партизан - русского, украинца и белоруса, и повесили их. Утром выходят - двое умерли, а белорус висит и одним глазом так по сторонам смотрит. Они говорят: "Ты что, живой?" Он говорит: "Ну да. Трохи притиснуло, а потом привык". То есть придавило, а потом привык. Вот так и живем.

Да, бывает так, что придавит, но не нужно паниковать. Господь попускает нам серьезные скорби, серьезные испытания - ничего страшного. Наши предки выдерживали гораздо больше.

Представьте себе жизнь без новокаина, без обезболивающего, даже без туалетной бумаги, простите, без шампуней, а они так жили, нормально, ничего. Ведра носили, стирали на реке и были счастливы, и были уважаемые люди, которые прожили достойную жизнь. С болью, с больными руками, с неисцелимыми какими-то заболеваниями. Я таких людей, которые мужественно эту боль переносят, встречал неоднократно. Я преклоняюсь перед ними.

А мы сейчас живем хорошо очень. Боже мой, депрессия у тебя! Но не голодаешь же, все-таки. Пломбы во всех зубах и на машине на работу ездишь, и одеваешься хорошо, не холодно. Ну что ж, ничего. Депрессия - тоже мне, причина расстраиваться.

Не героизм, а подвижничество

- Сейчас, когда рядом идет война, так стремительно в воздухе разлилась ненависть. Еще недавно все были, если не близкими друзьями, но соседями, а сейчас многим кажется, что кругом - враги...

- Знаете, злым быть проще. Гораздо проще. Очень просто быть обиженным. Люди, которые занимают такую позицию, придерживаются вот такого стиля, так трепетно блюдут свою позу, потому что это очень удобно. Главное - это лень. Да, это все от лени, к сожалению. Есть у нас такой изъян серьезный, который описывал отец Сергий Булгаков в статье "Героизм подвижничества".

Почему наш народ как-то очень легко умирает? Легко сказать, дайте мне какую-нибудь идею, я тут же пойду, за нее умру, живот свой положу, еще что-нибудь положу, - все, что угодно. Но вот методический, монотонный, терпеливый многолетний труд - нет, лучше не надо. Я все, что угодно, буду делать, только не трудиться. Это проблема, которую отец Сергий Булгаков описывал относительно интеллигенции, но мы сейчас все интеллигенты кругом.

Есть два стиля жизни общества, два идеала (если это идеалы, конечно) - героизм и подвижничество. Вот нам нужен сейчас не героизм, а подвижничество: терпеливое созидание своей культуры, своего общества. Не на демонстрации выходить, говорить: "Вот, там что-то разрушается, где-то кто-то ворует".

Если ты христианин - пожалуйста, будь добр, видишь ты, воруют чиновники, сам стань чиновником. Если ты видишь, что культура разрушается, займись культурой, ты видишь, что проблемы на телевидении или в науке - не удирай за границу куда-нибудь, не уезжай жить во Флоренцию, где ты будешь выдавать населению лодки, а трудись здесь.

Но этот труд, как вы понимаете, монотонный, постоянный. Как и в науке, например, гении встречаются редко, а нужно каждому выполнять свою долгую, длинную, нудную работу, за которую, может быть, один раз тебя где-то упомянут в научном журнале, но медаль вряд ли выдадут.

И нужно приучить себя к этой работе, тогда не будет времени на эти все бесконечные обвинения, что кто-то кому-то что-то должен...

Вот я живу в Белоруссии, но никому из белорусов в голову никогда не приходило предъявить Украине претензию относительно Чернобыльской АЭС, сказать: "Ну, у вас взорвалось, а подуло к нам". Вся Белоруссия загрязнена просто чудовищно, у нас огромные пахотные земли просто не используются из-за последствий аварии.

У нас и так бедная страна, маленькая, нет ни моря, ни океанов, ни гор, ничего, но никому даже в голову не приходило сказать: "Вот, Украина виновата. Давайте поставляйте нам апельсины бочками". Нет!

Надо трудиться и просто учиться дружить, учиться уважать друг друга. И я совершенно не понимаю той озлобленности, которая присутствует и с той, и с другой стороны. Мне это совершенно непонятно. И я считаю, что это идет просто от лени.

А христианину вообще нельзя злиться, нельзя ненависти питать. Когда я слышу, про какой-то церковный раскол, что кто-то призывает отколоться от патриархии, предать анафеме, то ужасаюсь. Ну, разве мы, ученики Христовы, так можем поступать, руководствуясь просто ненавистью, обидами? Мне кажется, это неправильно.

Хотя это вопрос очень сложный. И здесь одной фразой не обойдешься. Я понимаю, что вот я говорю слова, а сам про себя делаю бесконечные оговорки. И это вопрос непростой.

Но еще раз говорю: если наши люди, лично я, и каждый из нас, особенно христиане, не поймут, что необходимо многолетнее, если не столетнее, подвижничество, наше общество никогда не выйдет из своих проблем. Никогда. Мы так и будем все сидеть, обвинять других, порицать власти. Раз человек во власти, значит он уже, по определению, плохой.

Ну как же так? Давайте выращивать детей, студентов, давайте делать им карьеру, помогать им становиться у власти, воспитывать гражданскую ответственность.

Недавно одна дама с болью в сердце мне рассказывала о том, как в одном из малых русских городов гибнет памятник архитектуры. "Вот как это так, как это власти допустили?" Но откуда берутся власти? Давайте встанем и будем друг другу рассказывать, что гибнет памятник архитектуры.

Но есть же цивилизованные методы: можно собрать подписи, опубликовать статью, сделать фоторепортаж, заявить об этом, собрать средства, волонтеров и в конце концов просто спасти этот памятник. Не разговаривать, не поливать грязью губернатора или еще кого-то, а делать дело.

Хотя я никого не оправдываю, у всех у нас есть свои изъяны, но необходимо просто научиться делать свое дело. Тихо, спокойно, кропотливо делать маленькое дело. Почему-то хочется гигантских подвигов, как в сказке: из одного рукава река вылилась, из другого - лебеди. Такие вот очень полезные рукава хорошо иметь, но наше дело маленькое. Мы должны строить хоть по чуть-чуть, понемножку и все получится. Просто настрой себя на труд, на боль и благодарность. Вот так.

Учиться взаимному смирению

- Мне кажется, вы очень верите в человека.

- Доверяю просто. Просто выхода нет. Ну кому еще доверять? Что, ежикам, что ли, доверять? Вот есть люди, которые есть, и других нам не дано, и ниоткуда, с Марса или с Юпитера, других не выпишешь, не поменяешь. Вот они, наши современники, со своими проблемами, какие есть, такие и есть.

- Наверное, вы много общаетесь с российскими современниками, с белорусскими. Есть какая-то разница в наших сообществах, в церковных сообществах?

- Вы знаете, Россия такая разная. Когда я приезжаю в Москву, я себя специально настраиваю. Когда приезжаешь в другую страну, ты думаешь: уже давно по-английски не разговаривал, надо бы восстановить язык, надо хоть настроиться, чтобы рот как-то привык.

Вот москвичи (только не обижайтесь) - это особый народ. Приезжаешь в какой-нибудь другой город - там другие люди, но Москва очень сильно отличается. У меня много друзей среди образованных, интеллигентных москвичей, и я заметил, москвичи очень категоричны. И это их отличает от белорусов, например.

В Белоруссии люди попроще, помягче. Белорусы, как это ни странно звучит, толерантные люди - терпимые и спокойные. Иногда даже кажется, что они такие флегматичные или даже безразличные. Нет, просто они очень стеснительные.

А москвичи довольно категоричны в суждениях, в обвинениях, и, наверное, переоценивают свои возможности. Но я люблю очень москвичей. Когда приезжаю в Москву, на меня многое оказывает очень ионизирующее воздействие. Здесь можно поговорить на какие-то темы интересные, сложные, смелые, которые, например, среди моих друзей в Белоруссии даже порой не вызовут интерес.

Но, знаете, всем нам нужно учиться взаимному смирению. Но вообще, среди христиан, с которыми я общаюсь в Москве, в Белоруссии, в других частях России, так много прекрасных людей. Мне нравится выражение "добрый христианин". Вот я общаюсь с такими людьми очень часто.

В каждый мой приезд в Москву появляются новые знакомые, и среди них большинство - это добрые христиане. И вот тут у меня источник оптимизма и надежды, потому что вокруг много добрых христиан. Просто внимательных людей, заботливых. Неожиданно заботливых, приветливых и добрых. И это замечательно!

Своим детям в воскресной школе я даю одно задание, простое духовное упражнение: утром встали, пошли зубы чистить, и как только вы себя в зеркале увидите, опознаете, кто там стоит, вы сами себе скажите несколько раз: "Я добрый", просто напомните себе об этом.

Потому что часто бывает, особенно утром, у людей бывает такое тучное, дымящееся, угрожающее настроение. И если у человека обычного есть свой какой-то современный стиль жизни, у христиан есть обязанности. Быть добрым - обязанность.

И поэтому мы должны каждый день себя настраивать, вопреки боли, скорби, вопреки, например, совершенно обоснованному праву на обиду, как бы то ни было - настраивать себя на доброту.

Вот этой категории в нашем православном обиходе нет совершенно: мы как-то не говорим про доброту. Смирение, послушание, кротость, нестяжание, какие-то другие добродетели у всех на устах. Все эти аскетические свойства могут поселиться в нас, как птицы, было бы где...

У нас в монастыре очень много скворечников, просто ужас, целый лес скворечников. Так вот, чтобы скворцы прилетели, нужны скворечники. Вот чтобы добродетели христианские - такие изысканные, тонкие - поселились, для них должен быть скворечник элементарной человеческой воспитанности, культуры, честности.

Если этого не будет - ну не прилетят к тебе птицы. Покружатся, не найдут пристанища и улетят. Так что давайте строить скворечники!

Видео: Виктор Аромштам

Когда умер Корней Чуковский, кто-то сказал, что ушёл последний человек, которого стеснялись. А ведь это большое счастье, если рядом есть человек, которого стесняешься.

Люди-зеркала. Как будто идёшь, задумавшись, и вдруг в зеркальной витрине неожиданно увидишь себя - растерянного, торопливо бегущего куда-то.

Внезапная встреча с самим собой весьма полезна. Она отрезвляет.

Есть люди-зеркала, души настолько чистые, что в них отражаются ближние. Эти люди никогда не подавляют, не стесняют, но их стесняются, порой боятся, даже избегают, но всегда ценят.

У меня перед глазами есть такие "зеркала" - настоящие молитвенники, вдумчивые и трезвенные монахи, рядом с которыми я стыжусь себя, но они и ободряют меня, сами того не зная.

Это красивые люди, и порой я украдкой любуюсь ими - как прекрасен человек молящийся, какие чудесные лица у людей, предстоящих Богу, какие живые глаза!

Правила поста, тексты молитв, богослужебные уставы сочиняли именно такие люди - молитвенники и боголюбцы. Нам сложно понять их замыслы, которые порой скрываются под толстым покровом исторических наслоений, недоразумений, неправильных истолкований, просто нашего невежества и нечуткости.

Великий пост "придумали" монахи. Я имею в виду само богослужение, тексты, правила, и чтобы поститься по-настоящему, следует понять мысли и намерения этих Божиих людей. Для них Великий пост был одним из духовных упражнений, в котором сочетались и молитва, и поучение, и размышление, и, конечно, телесный подвиг.

Мы хорошо ощущаем последний, а порой к нему всё и сводим: ограничиваем себя в пище, делаем поклоны, выстаиваем длинные постовые службы. А как же быть со всем остальным, пожалуй, более значительным наследством духовных упражнений, которые, собственно, и создают правильную атмосферу великопостного упражнения?

Древние подвижники оставили нам тексты, запечатлевшие характер этих духовных упражнений. Откройте Триодь постную, книгу, по которой совершается богослужение Великого поста. Это сборник молитвенных текстов, написанных разными подвижниками из различных византийских монастырей.

Хотя называем мы эти тексты молитвенными с некоторой долей условности. Это скорее записи духовных размышлений, которое очень хорошо раскрывают динамику поста как духовного упражнения, посвящают нас в настоящие великопостные замыслы монахов.

Даже если у вас нет под рукой Триоди, вы наверняка слышали на первой неделе поста чтение Великого покаянного канона преподобного Андрея Критского. "Душе моя, восстани, что спиши ".

Весь текст - разговор с душой. Не с Богом (а именно так мы и определяем молитву - как разговор с Богом), а со своей душой. Весь текст канона - сохраненное в записи монашеское размышление над страницами Священного Писания. Это и есть одно из иноческих духовных упражнений. Святитель Игнатий Брянчанинов называл его "зрением греха своего".

Но для монахов это не есть упражнение исключительно великопостное. Они предаются ему всегда. Это обычная практика. Очевидно, Великим постом это упражнение приобретает какой-то особый смысл. Во-первых, внесенное в ритм общецерковной жизни, оно позволяет каждому христианину, даже очень далёкому от монашеской жизни почувствовать себя монахом, потрудиться над своей душой, как монах, как подвижник и аскет.

Во-вторых, это монашеское духовное упражнение, которому приобщаются всей Церковью незадолго до Пасхи, имеет характер очистительной подготовки к Пасхе. Но вот вопрос: а зачем перед Пасхой, именно перед Пасхой, надо очищаться?

Разве не следует всегда быть чистым и достойным человеком? Разве мы не причащаемся в другие дни церковного года, не исповедуемся регулярно?

И здесь снова ответ можно найти только у монахов, которые это всё и придумали. Обратите внимание, как меняется характер духовных упражнений с течением поста. Мы начинаем разговором с душой и покаянными молитвами. Мы заняты собой. Просим прощения у Бога, пытаемся побороть нашу суетливость, страстность, "бурю помышлений сумнительных". Для этого, кстати, и ограничения в пище.

Для древних монахов, замышлявших Великий пост как духовное упражнение, пост телесный, смирение себя в еде воспринимался как средство, но никогда - как цель. Молитва и пост всегда только средство, но не цель великопостного упражнения. Эти средства помогают нам обуздать себя, приучают к кротости, снисходительности, терпению.

А если наоборот, если постом я начинаю злиться, бросаться на людей - значит, эти средства я употребляю неправильно, что-то идёт не так, возможно, я даже перепутал средства и цели. Пост мой ненастоящий, ошибочный, неподлинный. А какой - настоящий?

Вот как описывает признаки подлинного поста монашеская Триодь:

"истинный пост есть злых отчуждение, воздержание языка, ярости отложение, похотей отлучение, оглаголания, лжи и клятвопреступления. Сих оскудение пост истинный есть и благоприятный" (стихира на вечерни понедельника первой седмицы Великого поста).

Заметьте, ни слова о пище. Потому что пищевые ограничения должны лишь способствовать оскудению в нас зла, а потому эти ограничения не абсолютны, то есть я сам, наблюдая за собой от поста к посту, должен вывести формулу полезного именно для меня поста телесного.

Для чего это нужно? Оскудение зла и суеты во мне не есть итог поста, но всего лишь подготовительная ступень, потому что все эти аскетические усилия подготавливают нас к более сложному духовному упражнению - бескорыстному созерцанию Страстей Христовых и Воскресения. Без очистительной подготовки, без периода "зрения греха своего" к этому духовному деланию подойти невозможно.

В текстах Триоди мы снова находим свидетельства этого созерцания. Чем ближе к Страстной седмице, тем ощутимей меняется характер великопостных молитв. Если в начале поста мы беседовали со своей душой и слёзно просили у Господа прощения за свои проступки, то на Страстной седмице практически отсутствуют покаянные молитвы. Они уступают место бескорыстному созерцанию Страстей. Молитва становится бескорыстной и незаинтересованной.

В этом созерцании мы полностью забываем себя - наши грехи, и наши добродетели. Нас нет. Есть только Он - Бог Воплощенный, совершающий Своё служение "с воплем великим".

Когда читаешь тексты Страстной седмицы, эта бескорыстность молитв поражает и режет зрение и слух. Порой молитва превращается просто в описание событий, это поразительный опыт созерцания, почти свидетельства, но это созерцание абсолютно незаинтересованное, бескорыстное, с подлинным забвением самого себя перед лицом величайшей Тайны искупления, совершающейся прямо на наших глазах.

Хорошо всем известный текст - тропарь утрени Великого Пятка - лучший пример такого созерцания:

"Днесь висит на древе, Иже на водах землю повесивый; венцем от терния облагается, Иже Ангелов Царь; в ложную багряницу облачается, одеваяй небо облаки; заушение прият, Иже во Иордане свободивый Адама; гвоздьми пригвоздися Жених Церковный; копием прободеся Сын Девы. Покланяемся Страстем Твоим, Христе. Покланяемся Страстем Твоим, Христе. Покланяемся Страстем Твоим, Христе. Покажи нам и славное Твое Воскресение".

Автор созерцает Страсти Господни, но сам он настолько растворён в этом созерцании, что кажется, будто он лично отсутствует, достигнув предела самоумаления, забвения себя, весь превратившись в зрение, поглощённый таинственным созерцанием, опытом свидетеля.

В этом и заключён смысл великопостного подвига: очистив себя "зрением греха своего", подготовиться к созерцанию Таинства Креста и Воскресения, Пасхи Крестной и Пасхи Воскресения.

Некоторым образом нас подготавливает к этому и совершенно новое для нашего устава богослужение Пассии, чтение акафиста Страстям Господним. Но этот текст всё же не бескорыстен, он не передаёт атмосферы и опыта духовного упражнения древних подвижников. В нём очень много личного интереса: глядя на Крест, я вспоминаю свои скорби, свои грехи, свои страдания. Древние отцы, вдохновители постного подвига, мыслили иначе. Они звали от покаяния к бескорыстному созерцанию Страстей.

Очень важно понять и осознать настоящий замысел Великого поста как духовного упражнения. Без осознания этих очевидных истин пост превращается в постылую обязанность, а порой и в банальное издевательство над собой и ближними.

Но даже если и это нам не под силу, есть совсем простой "камертон" постного подвига - Евангелие, которое говорит, что правильно постящийся, - бодр и весел, и рад людям. Вот самый понятный и легко достижимый минимум, самый доступный критерий истинного поста: подлинный пост делает постящегося добрым и братолюбивым. И этого простого ориентира достаточно для успеха в постном подвиге.

Материал из архива журнала Uleyrus. Цены, нормы и модели техники меняются: перед покупкой и работами сверяйтесь с инструкцией производителя и официальными источниками. Нашли ошибку - напишите на admin@uleyrus.cc.