"Во весь голос" (Маяковский): анализ произведения

Уважаемые
товарищи потомки!
Роясь
в сегодняшнем
окаменевшем г.....,
наших дней изучая потемки,
вы,
возможно,
спросите и обо мне.
И, возможно, скажет
ваш ученый,
кроя эрудицией
вопросов рой,
что жил-де такой
певец кипяченой
и ярый враг воды сырой.
Профессор,
снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу
о времени
и о себе.
Я, ассенизатор
и водовоз,
революцией
мобилизованный и призванный,
ушел на фронт
из барских садоводств
поэзии -
бабы капризной.
Засадила садик мило,
дочка,
дачка,
водь
и гладь -
сама садик я садила,
сама буду поливать.
Кто стихами льет из лейки,
кто кропит,
набравши в рот -
кудреватые Митрейки,
мудреватые Кудрейки -
кто их к черту разберет!
Нет на прорву карантина -
мандолинят из-под стен:
"Тара-тина, тара-тина,
т-эн-н..."
Неважная честь,
чтоб из этаких роз
мои изваяния высились
по скверам,
где харкает туберкулез,
где б... с хулиганом
да сифилис.
И мне
агитпроп
в зубах навяз,
и мне бы
строчить
романсы на вас -
доходней оно
и прелестней.
Но я
себя
смирял,
становясь
на горло
собственной песне.
Слушайте,
товарищи потомки,
агитатора,
горлана-главаря.
Заглуша
поэзии потоки,
я шагну
через лирические томики,
как живой
с живыми говоря.
Я к вам приду
в коммунистическое далеко́
не так,
как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдет
через хребты веков
и через головы
поэтов и правительств.
Мой стих дойдет,
но он дойдет не так,-
не как стрела
в амурно-лировой охоте,
не как доходит
к нумизмату стершийся пятак
и не как свет умерших звезд доходит.
Мой стих
трудом
громаду лет прорвет
и явится
весомо,
грубо,
зримо,
как в наши дни
вошел водопровод,
сработанный
еще рабами Рима.
В курганах книг,
похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы
с уважением
ощупывайте их,
как старое,
но грозное оружие.
Я
ухо
словом
не привык ласкать;
ушку девическому
в завиточках волоска
с полупохабщины
не разалеться тронуту.
Парадом развернув
моих страниц войска,
я прохожу
по строчечному фронту.
Стихи стоят
свинцово-тяжело,
готовые и к смерти
и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,
к жерлу прижав жерло
нацеленных
зияющих заглавий.
Оружия
любимейшего
род,
готовая
рвануться в гике,
застыла
кавалерия острот,
поднявши рифм
отточенные пики.
И все
поверх зубов вооруженные войска,
что двадцать лет в победах
пролетали,
до самого
последнего листка
я отдаю тебе,
планеты пролетарий.
Рабочего
громады класса враг -
он враг и мой,
отъявленный и давний.
Велели нам
идти
под красный флаг
года труда
и дни недоеданий.
Мы открывали
Маркса
каждый том,
как в доме
собственном
мы открываем ставни,
но и без чтения
мы разбирались в том,
в каком идти,
в каком сражаться стане.
Мы
диалектику
учили не по Гегелю.
Бряцанием боев
она врывалась в стих,
когда
под пулями
от нас буржуи бегали,
как мы
когда-то
бегали от них.
Пускай
за гениями
безутешною вдовой
плетется слава
в похоронном марше -
умри, мой стих,
умри, как рядовой,
как безымянные
на штурмах мерли наши!
Мне наплевать
на бронзы многопудье,
мне наплевать
на мраморную слизь.
Сочтемся славою -
ведь мы свои же люди,-
пускай нам
общим памятником будет
построенный
в боях
социализм.
Потомки,
словарей проверьте поплавки:
из Леты
выплывут
остатки слов таких,
как "проституция",
"туберкулез",
"блокада".
Для вас,
которые
здоровы и ловки,
поэт
вылизывал
чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
С хвостом годов
я становлюсь подобием
чудовищ
ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,
давай
быстрей протопаем,
протопаем
по пятилетке
дней остаток.
Мне
и рубля
не накопили строчки,
краснодеревщики
не слали мебель на́ дом.
И кроме
свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
мне ничего не надо.
Явившись
в Це Ка Ка
идущих
светлых лет,
над бандой
поэтических
рвачей и выжиг
я подыму,
как большевистский партбилет,
все сто томов
моих
партийных книжек.

Первое вступление в поэму

Уважаемые

Товарищи потомки!
Роясь
в сегодняшнем
окаменевшем дерьме,
наших дней изучая потемки,
вы,

возможно,
спросите и обо мне.
И, возможно, скажет

ваш ученый,
кроя эрудицией
вопросов рой,
что жил-де такой
певец кипяченой
и ярый враг воды сырой.
Профессор,

Снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу
о времени

и о себе.
Я, ассенизатор

и водовоз,
революцией

Мобилизованный и призванный,
ушел на фронт

Из барских садоводств
поэзии -

Бабы капризной.
Засадила садик мило,
дочка,

и гладь -
сама садик я садила,
сама буду поливать.
Кто стихами льет из лейки,
кто кропит,

Набравши в рот -
кудреватые Митрейки,
мудреватые Кудрейки -
кто их к черту разберет!
Нет на прорву карантина -
мандолинят из-под стен:
"Тара-тина, тара-тина,
т-эн-н..."
Неважная честь,
чтоб из этаких роз
мои изваяния высились
по скверам,
где харкает туберкулез,
где б... с хулиганом

да сифилис.
И мне
агитпроп

в зубах навяз,
и мне бы
строчить
романсы на вас,-
доходней оно
и прелестней.
Но я

себя
смирял,
становясь
на горло

Собственной песне.
Слушайте,

товарищи потомки,
агитатора,

Горлана-главаря.
Заглуша

поэзии потоки,
я шагну
через лирические томики,
как живой

С живыми говоря.
Я к вам приду
в коммунистическое далеко
не так,
как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдет

Через хребты веков
и через головы
поэтов и правительств.
Мой стих дойдет,

Но он дойдет не так,-
не как стрела
в амурно-лировой охоте,
не как доходит
к нумизмату стершийся пятак
и не как свет умерших звезд доходит.
Мой стих

Громаду лет прорвет
и явится

Весомо,
грубо,

Зримо,
как в наши дни
вошел водопровод,
сработанный

Еще рабами Рима.
В курганах книг,
похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы

с уважением

ощупывайте их,
как старое,

Но грозное оружие.
Я
ухо

Не привык ласкать;
ушку девическому

в завиточках волоска
с полупохабщины

Не разалеться тронуту.
Парадом развернув
моих страниц войска,
я прохожу

По строчечному фронту.
Стихи стоят
свинцово-тяжело,
готовые и к смерти

и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,

к жерлу прижав жерло
нацеленных

Зияющих заглавий.
Оружия
любимейшего

род,
готовая
рвануться в гике,
застыла
кавалерия острот,
поднявши рифм

отточенные пики.
И все
поверх зубов вооруженные войска,
что двадцать лет в победах

Пролетали,
до самого

Последнего листка
я отдаю тебе,
планеты пролетарий.
Рабочего

Громады класса враг -
он враг и мой,

отъявленный и давний.
Велели нам
идти
под красный флаг
года труда

И дни недоеданий.
Мы открывали

каждый том,
как в доме

Собственном
мы открываем ставни,
но и без чтения

Мы разбирались в том,
в каком идти,
в каком сражаться стане.
Мы

диалектику
учили не по Гегелю.
Бряцанием боев

она врывалась в стих,
когда

Под пулями
от нас буржуи бегали,
как мы

Когда-то

Бегали от них.
Пускай
за гениями

Безутешною вдовой
плетется слава

в похоронном марше -
умри, мой стих,

умри, как рядовой,
как безымянные

На штурмах мерли наши!
Мне наплевать
на бронзы многопудье,
мне наплевать

На мраморную слизь.
Сочтемся славою -

Ведь мы свои же люди,-
пускай нам

Общим памятником будет
построенный
в боях
социализм.
Потомки,
словарей проверьте поплавки:
из Леты
выплывут
остатки слов таких,
как "проституция",
"туберкулез",

"блокада".
Для вас,
которые
здоровы и ловки,
поэт

вылизывал
чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
С хвостом годов

Я становлюсь подобием
чудовищ
ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,

быстрей протопаем,
протопаем

По пятилетке

дней остаток.
Мне

Не накопили строчки,
краснодеревщики

Не слали мебель на дом.
И кроме
свежевымытой сорочки,
скажу по совести,

Мне ничего но надо.
Явившись
в Це Ка Ка
идущих

светлых лет,
над бандой

Поэтических

рвачей и выжиг
я подыму,
как большевистский партбилет,
все сто томов

партийных книжек.

Владимир Маяковский, 1929-1930

Первое вступление в поэму

Уважаемые
товарищи потомки!
Роясь
в сегодняшнем
окаменевшем дерьме,
наших дней изучая потемки,
вы,
возможно,
спросите и обо мне.
И, возможно, скажет
ваш ученый,
кроя эрудицией
вопросов рой,
что жил-де такой
певец кипяченой
и ярый враг воды сырой.
Профессор,
снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу
о времени
и о себе.
Я, ассенизатор
и водовоз,
революцией
мобилизованный и призванный,
ушел на фронт
из барских садоводств
поэзии -
бабы капризной.
Засадила садик мило,
дочка,
дачка,
водь
и гладь -
сама садик я садила,
сама буду поливать.
Кто стихами льет из лейки,
кто кропит,
набравши в рот -
кудреватые Митрейки,
мудреватые Кудрейки -
кто их к черту разберет!
Нет на прорву карантина -
мандолинят из-под стен:
"Тара-тина, тара-тина,
т-эн-н..."
Неважная честь,
чтоб из этаких роз
мои изваяния высились
по скверам,
где харкает туберкулез,
где б... с хулиганом
да сифилис.
И мне
агитпроп
в зубах навяз,
и мне бы
строчить
романсы на вас,-
доходней оно
и прелестней.
Но я
себя
смирял,
становясь
на горло
собственной песне.
Слушайте,
товарищи потомки,
агитатора,
горлана-главаря.
Заглуша
поэзии потоки,
я шагну
через лирические томики,
как живой
с живыми говоря.
Я к вам приду
в коммунистическое далеко
не так,
как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдет
через хребты веков
и через головы
поэтов и правительств.
Мой стих дойдет,
но он дойдет не так,-
не как стрела
в амурно-лировой охоте,
не как доходит
к нумизмату стершийся пятак
и не как свет умерших звезд доходит.
Мой стих
трудом
громаду лет прорвет
и явится
весомо,
грубо,
зримо,
как в наши дни
вошел водопровод,
сработанный
еще рабами Рима.
В курганах книг,
похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы
с уважением
ощупывайте их,
как старое,
но грозное оружие.
Я
ухо
словом
не привык ласкать;
ушку девическому
в завиточках волоска
с полупохабщины
не разалеться тронуту.
Парадом развернув
моих страниц войска,
я прохожу
по строчечному фронту.
Стихи стоят
свинцово-тяжело,
готовые и к смерти
и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,
к жерлу прижав жерло
нацеленных
зияющих заглавий.
Оружия
любимейшего
род,
готовая
рвануться в гике,
застыла
кавалерия острот,
поднявши рифм
отточенные пики.
И все
поверх зубов вооруженные войска,
что двадцать лет в победах
пролетали,
до самого
последнего листка
я отдаю тебе,
планеты пролетарий.
Рабочего
громады класса враг -
он враг и мой,
отъявленный и давний.
Велели нам
идти
под красный флаг
года труда
и дни недоеданий.
Мы открывали
Маркса
каждый том,
как в доме
собственном
мы открываем ставни,
но и без чтения
мы разбирались в том,
в каком идти,
в каком сражаться стане.
Мы
диалектику
учили не по Гегелю.
Бряцанием боев
она врывалась в стих,
когда
под пулями
от нас буржуи бегали,
как мы
когда-то
бегали от них.
Пускай
за гениями
безутешною вдовой
плетется слава
в похоронном марше -
умри, мой стих,
умри, как рядовой,
как безымянные
на штурмах мерли наши!
Мне наплевать
на бронзы многопудье,
мне наплевать
на мраморную слизь.
Сочтемся славою -
ведь мы свои же люди,-
пускай нам
общим памятником будет
построенный
в боях
социализм.
Потомки,
словарей проверьте поплавки:
из Леты
выплывут
остатки слов таких,
как "проституция",
"туберкулез",
"блокада".
Для вас,
которые
здоровы и ловки,
поэт
вылизывал
чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
С хвостом годов
я становлюсь подобием
чудовищ
ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,
давай
быстрей протопаем,
протопаем
по пятилетке
дней остаток.
Мне
и рубля
не накопили строчки,
краснодеревщики
не слали мебель на дом.
И кроме
свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
мне ничего но надо.
Явившись
в Це Ка Ка
идущих
светлых лет,
над бандой
поэтических
рвачей и выжиг
я подыму,
как большевистский партбилет,
все сто томов
моих
партийных книжек.

Интересный парадокс заключается в том, что эта поэма так и не была написана Маяковским. Буквально перед своей смертью он написал всего лишь вступление к ней, которое он посвятил первой советской пятилетке в конце 1929 - начале 1930 гг.

Приступая к теме "Анализ: "Во весь голос" Маяковский", надо отметить, что этот стих поэт приурочил к юбилейной выставке - 25-летию своего творческого пути. Сам он, выступая перед собравшейся публикой, говорил, что это произведение полностью и целиком отражает все то, над чем он так работал все эти долгие годы, и представил его как отчет о проделанной творческой работе. Так, сам того не подозревая, он продолжил этим классическую тему "памятника", начатую еще Державиным и Пушкиным.

"Во весь голос", Маяковский: анализ

В этом вступлении знаменитый поэт противопоставляет себя чистому искусству, которое не признает никакой политики. Именно в этом амплуа складывается общее впечатление о его отношении к творчеству вообще и к его отдельным представителям в частности.

В некотором роде стало неким посланием будущим потомкам. Поэт как будто оценивает себя взглядом из будущего, глядя в настоящее, где сразу поражает строчками: "Я, ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный...".

Этими словами он создает некий образ поэзии без смысла и цели, которую саркастично и остро высмеивает, называя "капризной бабой".

Стихи как орудие

Стихи его не просто строчки на бумаге, он использует их как серьезное оружие в борьбы за коммунистическое дело.

Поэт-агитатор намекает на то, что ни правительства, ни "лирических томиков", ни "хребтов веков" не боится. Это открыто заявляет во весь голос Маяковский. Анализ произведения сводится к тому, что его оружие не ранит и не убивает человека, но оно может очень сильно поразить душу и сердце человека. Он пишет пророческие строчки, в которых намекает на то, что его стихи стоят свинцово и готовы к смерти.

Вдохновение

Все свое самое желанное написал в поэме "Во весь голос" Маяковский. Анализ ее говорит о том, что все, чем занимался поэт, создавалось совсем не для эстетического наслаждения потому, что оно строит, вдохновляет и борется с бессмысленностью, двигается вперед и ведет за собой массы. Он думал, что его призвание - реализовывать социалистические мечты и с широкими массами идти в светлое будущее.
Писатель призывает: "Умри мой стих как рядовой". Он считает, что для общественного благополучия поэт должен трудиться в поте лица, забывая о себе и не думая о вознаграждении, принося в жертву свое творчество.

Он пишет в своем стихотворении, что, кроме свежевымытой сорочки, ему ничего не нужно, а еще что поэт и общество неразделимы.

Судьба и Родина

В продолжение темы "Маяковский "Во весь голос": анализ стихотворения" надо отметить и то, что дейный творец называет потомков ловкими и здоровыми, и, по его мнению, они должны помнить, каким трудом все оплачено, он сравнивал его с вылизыванием "чахоткиных плевков".

Немного удивительно, но Владимр Владимирович описывает будущее, что уже наступило "коммунистическое далеко", в которое он вложил максимум усилий, ведь каждый свой трудовой наступивший день он инвестировал в будущее.

Поэт считает это своим гражданским долгом - построить достойное будущее, и это желание буквально обессилило его душу.

Крик души

Об этом и кричит в своем стихотворении "Во весь голос" Маяковский. Анализ вступления говорит о том, что поэт вдохновляет народ к строительству светлого будущего, и что все должны помнить тех, кто был причастен к бою за социализм и коммунизм, и не забывать их отчаянный труд. Их душа живет в каждой строчке его и обязательно пройдет сквозь столетия.

Великий идейник обращается к ним как к тем, кто по-настоящему верит в коммунизм, и выражает себя потомком этих людей, которые и представить себе уже не могут, во что можно было так искренне и глубоко верить, и найдется ли столько сил, сколько было в праотцах октябрьской революции.

Заключение

Из вступления к поэме "Во весь голос" стало понятно, что оно представляет собой в некотором виде завещание, написанное практически за три месяца до его трагической гибели. Этот вопрос еще более интересен, так как осталось неясным, убили поэта или это было самоубийство. Многие историки и эксперты криминалистики, исследуя все факты, документы и свидетельства, пришли к мнению, что его все-таки убили. А убили из-за того, что он начал вникать в дела правительства Сталина, который уклонился от того ленинского курса, о котором так мечтали миллионы людей. Темное это дело, такое же, как и с Есениным.

Однако самым интересным остается то, что вера его все-таки стала колебаться в конце жизни, и на то были у него свои причины. Даже у такого отъявленного коммуниста в итоге вечером 13 апреля 1930 года вырвется из души "О, Господи!". В эту минуту рядом с ним будет находиться его любимая женщина, Полонская, которая очень удивится этому восклицанию и переспросит его о том, верующий ли он. И Владимир ответит ей, что уже и сам не понимает, во что он верит...

В. Маяковский успел написать лишь вступление к поэме "Во весь голос". В центре вступления - личность самого поэта, обращающегося к потомкам, представляющего им себя - творца, "ассенизатора и водовоза", "революцией мобилизованного и призванного", "агитатора, горлана-главаря". Поэт отвергает творчество камерное, созданное разными "кудреватыми Митрейками" и "мудреватыми Кудрейками", которые "мандолинят из-под стен: / "тара-тина, тара-тина, / т-эн-н... ". Он утверждает значимость поэзии дела, чернорабочей, являющейся результатом изнурительного, но благородного, преодолевающего, побеждающего время труда.

Поэзию В. Маяковский приравнивает не только к черновому тяжелому труду, но и к "старому, но грозному оружию", считает, что она не должна ласкать "ухо словом", ублажать слух девичий, а служить, как воин, "планеты пролетарию". Чтобы подтвердить этот главный тезис, в произведении используется развернутое метафорическое сравнение художественного творчества с военным смотром - парадом, в котором участвуют стихи, поэмы, остроты, рифмы.

В произведении утверждается значимость поэзии, служащей рабочему классу, овеянной красным флагом, рожденной в боях и сражениях ("Когда / под пулями / от нас буржуи бегали, / как мы / когда-то / бегали от них").

Вторая идея вступления - о бескорыстии художественного творчества, особенно активно звучащая в заключительной части произведения. В. Маяковский выражается лаконично, эмоционально, слова его звучат как клятва в верности народу, потомкам.

И еще одна идея проходит через произведение - полемическое, критическое отношение к "поэтическим рвачам и выжигам", к сторонникам поэзии облегченной, не запрограммированной на "чернорабочий подвиг".

По жанру поэма задумывалась как лирико-публицистическая, однако вступление к ней имеет форму монолога, написанного в лучших традициях красноречия, ораторского искусства. Отсюда - многочисленные обращения ("Уважаемые товарищи потомки! ", "Слушайте, товарищи потомки"), повторы ("Мы открывали... ", "Мы диалектику учили..."), инверсии ("Я ухо словом не привык ласкать"). Однако в целом во вступлении сохраняется прямой порядок слов.

Как и в прежних произведениях, В. Маяковский удачно использует выразительные тропы - эпитеты ("старое, но грозное оружие", "стихи стоят свинцово-тяжело", "зияющие заглавия"), метафоры ("вопросов рой", "харкает туберкулез", "горло собственной песни", "строчечный фронт"), сравнения ("поэзия - баба капризная", "Мы открывали / Маркса / каждый том, / как в доме собственном / мы открываем ставни").

В стиле В. Маяковского во вступлении к поэме - использование оригинальной авторской, корневой, составной рифм: "потомки - потемки", "вопросов рой - сырой", "водовоз - садоводств", "потомки - томики", "провитязь - правительств", "охоте - доходит" и т. д. Многие рифмы у поэта новаторские, консонансные, в них соблюдается созвучие согласных звуков. В. Маяковский часто рифмует разные части речи. Не обходится великий мастер-словотворец и без неологизмов ("выжиги" - прожигатели жизни, "чахоткины плевки", "не разаляться" (от слова "алый"), "сработанный", "мандолинят").

Материал из архива журнала Uleyrus. Цены, нормы и модели техники меняются: перед покупкой и работами сверяйтесь с инструкцией производителя и официальными источниками. Нашли ошибку - напишите на admin@uleyrus.cc.